И я нажал на спусковой крючок.

Раздался единичный выстрел. Но и этого хватило. Немец дёрнулся, пистолет выпал у него из руки, и он остался лежать, глядя в небо тускнеющими глазами.

Над берегом опустилась тишина, ещё более глубокая, чем прежде. От опрокинутого «Zündapp» тянулась тонкая струйка дыма.

Я встал, отряхнул колени, проверил магазин. От избытка адреналина всё тело немного потрясывало, и я на всякий случай сжал парабеллум покрепче.

Потом подобрал МП-40, который опять упал не туда куда нужно. Отстегнул магазин, выбил о колено песок из приёмника, продул патронник и передёрнул затвор. Затвор ходил туго, со скрипом, но всё же ходил. И так как пока другого у меня не было, придётся пользоваться этим.

Тяпушкин подбежал ко мне, глядя то на меня, то на разбитые мотоциклы, то на лежавшего немца.

— Не получилось живьём?

— Нет.

— Жаль, а то допросили бы, как положено, — проскрежетал он зубами, глядя на тело, а потом повернулся ко мне и вскрикнул: — Ванька! У тебя совсем ума нет⁈ Прямо на пулемёты! О чём ты думал?

— Не знаю, — честно ответил я.

— Ну ты и безбашенный, — сказал он тише, качая головой, и в голосе его послышалась смесь ужаса и восхищения.

— Все целы? — раздался от опушки голос Таранова. — Проверить своих! Кто ранен? Кто убит? Маша. Лапина! Дочка, ты цела⁈

— Да. Всё хорошо, товарищ командир, — отозвалась девушка.

— Ковалёв, идти можешь? — крикнул Гринькович.

— Могу! — кивнул тот, поднимаясь с песка с перекошенным лицом. — Не задело, только локоть заново саднит!

— Целы! — крикнул от воды Сидоренко. — Только вот тот, контуженый…

Он не договорил.

Я подошёл к тому месту, где бойца настигли пули. Контуженый лежал ничком, раскинув руки, и по спине у него расплывалось тёмное пятно. Я перевернул его: глаза были открыты, а на лице застыла та же растерянная полуулыбка, с какой он вышел к нам из леса. Судя по всему, в миг смерти красноармеец так и не понял, что произошло.

Я закрыл ему глаза и накрыл лицо пилоткой.

Дальше всё делалось ещё быстрее. С убитых мотоциклистов забрали два ПП и пистолеты, а у мёртвого командира в кожаном плаще я успел сдёрнуть планшет с картой и сунуть его в мешок Тяпушкина. Пулемёт бросили, потому что он тяжёлый, а нам кроме оружия и всего прочего предстояло ещё нести раненых. Так что лишний вес нам был не нужен. Оставив себе три карабина, Ковалёв с Сидоренко остальные разбили о камни, чтобы не достались врагу.

Перед тем как уйти, я оглядел пляж: вроде бы все, что можно было унести, мы взяли. Теперь будет легче — не будем с голыми руками воевать.

От опушки, куда уже унесли политрука и ушла часть бойцов, донеслись отчаянные крики:

— Уходим! Уходим! Скорее!

— Мотоциклы бросаем! — сказал я Тяпушкину, который, глядя на технику, начал чесать себе в затылке, вероятно обдумывая, что с ней делать. — Слышно за три километра!

— Да я и не собирался предлагать на них садиться! — отозвался он, взваливая вещмешок. — Я хотел предложить их сжечь — чтобы испортить.

— Это лишнее — дым увидят за несколько километров. Так что хрен с ним. Давай лучше уходить, пока ещё не нагрянули.

И мы побежали к лесу. Я бежал последним. И когда мы подбежали к деревьям, сам не зная почему, оглянулся.

Пляж лежал под ярким солнцем, ровный и рыжий, словно несколькими минутами ранее ничего на нём не произошло. Река всё так же безмятежно плескалась у берега, а тёплый летний ветер шуршал листвой. Только неподвижно лежащие тела людей и брошенная техника говорили о том, что это не мирное время, которого уже нет и ещё долго не будет. Война шла третий день, и впереди было ещё без малого четыре тяжёлых и кровопролитных года.

Я смотрел на всё это и понимал: то, что раньше знал только по книгам и фильмам, теперь для меня стало моей жизнью — моей новой жизнью.

Под кронами стояла духота. Птицы, всполошённые нашим бегом, смолкли. Шли, пока не стало ясно: держаться реки нельзя — немцы, найдя своих убитых, пойдут искать тех, кто это сделал, и первым делом обшарят берег.

— Уходим вглубь, — сказал я Таранову. — Подальше от воды.

Таранов, которого Гринькович вёл под локоть, кивнул, не разжимая губ. Было видно, что держится он на одном упрямстве: лицо посерело, пилотка съехала на повязку, но шаг, хоть и неровный, не замедлялся. Левая рука его время от времени сама тянулась к груди, к чему-то, что лежало под гимнастёркой, придерживала это и снова опускалась.

Мы шли гуськом: впереди Тяпушкин, потом Сидоренко, за ними Таранов с Гриньковичем, потом Ковалёв, поддерживавший женщину, и я замыкающим.

Замыкающему полагается оглядываться, и я оглядывался. Лес позади выглядел пустым, и это успокаивало ровно настолько, насколько и настораживало.

Вскоре со стороны реки донеслось гудение моторов. Потом хлопнуло несколько одиночных выстрелов, и снова загудело, уже на одном месте.

«Нашли, — отметил я про себя. — Теперь начнут искать нас. Впрочем, не только нас — здесь таких как мы окруженцев должно быть не мало».

Шагу отряд прибавил без всякой команды.

Часа через два нас остановил узкий ручей с мшистыми берегами. Тяпушкин первым бросился к воде и стал жадно пить. Мы тоже не медлили и последовали его примеру.

Опустился на колени, зачерпнул воды в ладони и напился.

Поднимаясь, заметил чёрный провод. Он выходил из кустов, нырял в ручей и тянулся на тот берег, в сторону дороги. Провод был чистый и лежал прямо поверх травы. Вероятно тянули его второпях и прикапывать не стали.

— Немецкий, — сказал я, когда Тяпушкин склонился рядом. — Связь.

— Перережем? — оживился он и полез за голенище за ножом.

— Не трогай. Оборвётся — пришлют связистов, а те пойдут вдоль провода и выйдут прямо на нас.

Красноармеец мои доводы принял, и с явным сожалением убрал нож.

Прежде чем продолжить путь, наполнили фляги.

К вечеру мы вышли на небольшую поляну, заросшую высокой травой и папоротником. Командир остановился, отдышался и устало махнул рукой.

— Здесь и встанем. Место сухое и видно далеко.

Я огляделся и, усомнившись, произнёс:

— Может, не здесь? — Все повернули головы, и я стал пояснять свою мысль. — Видно-то далеко, но и нас видно. Поляна как на ладони: пролетит самолёт или пройдёт кто-нибудь по опушке — и сразу заметит. Лучше под деревьями остановиться, вон в том ельнике. — Показал рукой. — Сверху не разглядеть, и тихо подобраться к нам противнику будет трудно.

Таранов помолчал, разглядывая заросли пушистых деревьев, и кивнул:

— Ты прав. Ложимся в ельнике. Всем ясно?

Пробрались в глубину, где земля была усыпана сухой хвоей, и упали кто где стоял.

Не прошло и пяти минут, как над лесом загудело. Низко, почти над верхушками, прошёл самолёт с высокими, растопыренными стойками шасси. Он развернулся и сделал над поляной круг. Мы лежали под елями, пока гул не ушёл на запад.

«Разведчик, — подумал я. — Заметил бы нас, и к вечеру здесь была бы рота».

Некоторое время никто не говорил. Тяпушкин стянул «новые» сапоги, растёр ногу и удовлетворённо сообщил, что мозоли не набил.

Гринькович взглянул на Машу — та сидела, нервно вздрагивая.

— Сможешь командиру повязку поменять? — спросил он.

Она кивнула, но руки у неё тряслись так, что было видно и без слов.

— Сиди, отдыхай, я сам, — сказал Гринькович и поднялся.

Снял с Таранова старую повязку, наложил новую и что-то пробормотал себе под нос, похожее на заговор.

Закончив, отошёл, а политрук, устроившись поудобнее, вытащил из-под гимнастёрки свёрток в грязной холстине, перевязанный бечёвкой, положил на колени и накрыл ладонью. Я заметил это, но спрашивать не стал.

Тем более что сейчас меня стало беспокоить другое.

Видя, что никто инициативы не проявляет, а все, кажется, собрались отдыхать, я кашлянул, привлекая внимание, и сказал:

— Товарищи, думаю, нам нужны часовые — двоих хватит. Один смотрит вперёд, другой назад. Предлагаю менять каждые два часа.