Таранов поднял на меня красные, воспалённые глаза и прохрипел:

— Кто ты такой? Я здесь старший.

— Я не командую, я предлагаю, — ответил я.

Он помолчал, внимательно разглядывая меня цепким взглядом, а потом усмехнулся углом рта:

— Правильно напомнил. Слушай мою команду: первыми дежурят Безбашев и Тяпушкин. Потом Ковалёв с Гриньковичем. Потом Сидоренко и я. Мне надо немного времени… Оклемаюсь…

— Вам надо лежать. Мы без вас покараулим. Второго Сидоренке подберём, — влез в разговор Гринькович.

— Лежать… — проворчал Таранов, но спорить не стал и закрыл глаза.

— Вот и решили, — негромко произнёс я и посмотрел на медсестру.

Та сидела в стороне, под большой елью, подтянув колени к груди и закутавшись в плащ-палатку, и, как и на пляже, смотрела в землю невидящим взглядом. Слёзы у неё давно высохли, и только вздрагивающие плечи выдавали, что внутри она всё ещё плачет.

Я встал и направился к ней. Но по дороге меня за рукав поймал Ковалёв.

— Дай ей побыть одной. Это ей самой пережить надо… Она ж ещё девчонка совсем… И хоть санинструктор, но крови такой прежде не видела.

— Я только аккуратно поинтересуюсь о её самочувствии, — пояснил я, делая шаг в сторону.

— Ты её не пугай…

— Не буду.

Тяпушкин называл её медсестрой, а она, выходит, санинструктор. Это объясняло и сумку, и то, как она, всхлипывая, шла за нами, не спрашивая куда. Не объясняло только одного: почему на ней была мужская гимнастёрка. Но спрашивать об этом сейчас не стоило.

Подошёл к ней не спеша, чтобы она видела меня всё время, и сел сбоку, на расстоянии вытянутой руки. Сразу заговаривать не стал — просто сидел и дышал ровно, пока она не перестала вздрагивать при каждом моём движении.

— Маша, — сказал я, наконец, негромко. — Ты же меня помнишь? Я — Иван.

Она не подняла головы — всё ещё в ступоре. Я это прекрасно понимал и продолжил мягким тоном:

— Рассказывать ничего не нужно. Просто дыши, а я задам ритм. Вдох — помедленнее. Теперь выдох, ещё медленнее.

Первые два раза она сбилась, всхлипнув, но я продолжал ей внушение — и скоро дыхание у неё выровнялось.

Кто-то хмыкнул за спиной — Тяпушкин, конечно. Сидевший неподалёку Сидоренко подался вперёд, приоткрыв рот, будто на фокусе.

Я на него лишь покосился, но ничего объяснять не стал.

Девушка тем временем перевела взгляд на свои руки и прошептала:

— Кровь. У меня на руках кровь.

— Это не твоя, — сказал я. — Ты никого не убивала. Скажи мне лучше, что ты сейчас видишь вокруг. Просто называй, что попадётся на глаза.

Она помолчала, а потом негромко спросила:

— А зачем?

— Так надо. Прошу, сделай, как я говорю. Обещаю, должно стать легче.

Она задумалась и проговорила:

— Ель. Плащ-палатка. Твой сапог… Муравей на ветке. Красноармеец Ковалёв.

— Хорошо. Теперь послушай и скажи, что слышишь.

— Птица. Ветер. Твоё дыхание.

Я подождал ещё немного и сказал ровным голосом:

— Тебя трясёт потому, что тело догоняет то, что было. Это нормально.

Плечи у неё перестали ходить ходуном и она наконец подняла на меня глаза. Лицо было в грязных разводах, но взгляд уже осмысленный, только очень усталый.

— Нам нужен человек, который разбирается в ранах, — сказал я. — Гринькович на первых порах помог, но он не профи. У товарища политрука голова, у Ковалёва рука. Посмотришь?

Она помолчала, а потом кивнула.

— Гринькович, — обернувшись, позвал я. — Сумку с красным крестом и флакон не потерял?

— Нет, — он порылся в вещмешке и принёс медаптечку.

Она взяла её двумя руками, заглянула внутрь и, шмыгнув носом, деловито спросила:

— Что тут?

— Индивидуальные пакеты, жгуты, йод и ещё всякое. А во флаконе шнапс, для обеззараживания.

— Сойдёт, — сказала она и посмотрела на свою пустую сумку, висевшую через плечо: — А у меня только бинты были. И то некоторые уже перестиранные. А теперь вот и их нет. Потерялись…

Она собиралась вновь заплакать. Но я ей не дал этого сделать, напомнив о раненых, которым требуется помощь.

Девушка сумела взять себя в руки.

К Таранову она хоть и подошла пошатываясь, но сама, без чьей-либо помощи.

Начала разматывать повязку — и вблизи стало видно: рана чистая, не тронутая йодом, а бинт наложен наспех, кое-как, лишь бы остановить кровь. Гринькович обработал как умел.

Узел у виска оказался затянут туго, и распустить его не вышло — пришлось достать из сумки ножницы и подрезать узел. Руки у неё ещё дрожали, но двигались всё увереннее, и минуты через две это были уже совсем другие руки — чёткие и быстрые.

Таранов покосился на лезвие и напрягся.

— Дочка, полегче, ухо мне не отхвати.

— Не отхвачу, — ответила она, не отрываясь от дела. — Потерпите, товарищ политрук.

Вскоре она уже перебинтовывала Ковалёва. Тот сидел смирно, лишь морщился, когда она туго стягивала повязку.

Маша, не отрываясь от работы, повернула голову ко мне:

— Откуда ты это знаешь? Про дыхание и про всякое другое…

— В ОСОАВИАХИМе на курсах так учили работать с пострадавшими, — придумал я более-менее правдоподобную версию.

Гринькович на мгновение прищурился и вернулся к своему делу.

Но я за эту секунду увидел, что в его взгляде чувствовалось не только удивление, но и что-то напоминающее недоверие.

— Хорошие курсы, — заметила Маша, не поднимая головы от бинта.

— Нормальные, — вздохнул я и переместил внимание на насущное: — Патронов у нас мало. Еды ещё меньше. Засиживаться тут не стоит.

— Ты прав, — прохрипел политрук. — Но надо понять, куда нам идти.

— Так карта ж есть. Давайте глянем, — оживился Тяпушкин, залез к себе в мешок и вытащил планшет. — Вот, у немца снял.

— Давай сюда.

Таранов, морщась от боли, раскрыл планшет, расстелил карту на траве перед собой и завозил губами по строчкам.

— Всё по не нашему… Ни бельмеса не понимаю…

— Я в школе немецкий учил, — неожиданно произнёс Гринькович. — На тройку. Так что — не обессудьте.

— Попробуй, — сказал политрук и протянул ему планшет.

Мы столпились вокруг.

— Вот река, Шумилка, кажется, мы у неё были, — бормотал боец, водя пальцем по карте. — Вот деревня, Полюшко. А это дорога, на востоке… Да, две линии и штрихи. А тут что за слово… «Зумпф»…

— Sumpf — болото. Рядом «unpassierbar» — непроходимо. Юг от дороги немцы сами отметили как топь: техника там не пройдёт, — сказал я, не успев подумать.

Гринькович поднял голову.

— Ты что, тоже немецкий знаешь?

— Немного.

— Откуда?

— От верблюда, — буркнул я. Но, понимая, что ответить что-то надо — ведь у всех вновь удивлённо округлились глаза, — добавил: — Тоже в школе учил, но кроме этого ещё и с учителем дополнительно занимался. Способность у меня к языкам.

— Полгода молчал, а сам вон какой, — присвистнул Сидоренко.

А Тяпушкин хлопнул по плечу:

— Ты у нас, Ванька, шкатулка с секретами.

Политрук закашлялся, а потом спросил:

— А почему раньше не говорил?

Все ожидающе посмотрели в мою сторону.

Я выдержал театральную паузу и со вздохом, опустив глаза, произнёс:

— Стеснялся…

Тяпушкин хохотнул.

Гринькович не засмеялся.

— Стеснялся, значит, — проговорил он. — Полгода рта не раскрывал, а сегодня и немцев кладёшь, и по-немецки читаешь — странно это…

Смешки стихли. Тяпушкин перестал улыбаться и посмотрел сначала на него, потом на меня.

— Отставить, — оборвал Таранов. — Он нас сегодня всех вытащил. Будет время — разберёмся. А сейчас дело!

— Конечно! Но раз он неплохо знает, то пусть и читает, — Гринькович протянул мне карту.

Больше я, так сказать — «стесняться» не стал. Начал читать.

Названия складывались сами: Шумилка, Полюшко, «Rollbahn» — немецкое слово для большой дороги, по которой идёт снабжение.

Кроме этого, нашёл приблизительно местность, где мы были на реке, и, ориентируясь на это, предположил, где мы находимся сейчас.