— Мы вот здесь, — я ткнул пальцем в зелёное пятно левее синей жилки ручья.

Гринькович наклонился, посопел и покачал головой.

— Не здесь. Ручей-то мы переходили? Переходили. А он у тебя, гляди где? Значит, и мы восточнее. Километра на три.

Я посмотрел ещё раз. Действительно ручей лежал ровно там, где показывал его палец, а я его проглядел, торопясь прочитать надписи.

— Верно, — признал я. — Ошибся.

Гринькович удовлетворённо засопел. Похоже, эта ошибка понравилась ему больше, чем весь мой немецкий.

А мне было не до того. Три километра восточнее значило, что дорога с колоннами куда ближе, чем я думал.

— Где фронт? — спросил Таранов.

— Тут карандашом стрелки, все на восток, — показал я. — Колонны идут по этой дороге. А наши… наших тут вообще не обозначено.

Повисло тяжёлое молчание. Все смотрели на карандашные стрелы, ползущие на восток и, вероятно, внутри ощущали то, что и я, — пустоту и безысходность.

— Значит, наши скорее всего находятся там, где заканчиваются стрелки, или ещё дальше, — нарушил тишину командир, сделав предположение, потом немного помолчал и продолжил. — А мы, выходит, сейчас в немецком тылу. Н-да… не было печали. — Он поморщился от боли, потрогал рукой повязку и произнёс: — Ладно, бойцы, давайте отдыхать. Утром решим, куда идти.

Потом ужинали. Хлеб делили скупо — по кусочку. Консервы шли не быстрее — по ложке на брата.

Поели — и стало немного легче. Разговор потёк сам собой, вполголоса.

Сначала вспомнили тех, кто остался у реки.

— А того, что «один на один» кричал, я даже толком не знал, — сказал Сидоренко, не поднимая головы. — Помню только, что из третьего отделения и фамилия у него Егоркин, вроде бы. Смелый был.

— Ага, Егоркин, — буркнул Тяпушкин и вздохнул.

Таранов, не открывая глаз, проговорил:

— Всех записать. Кто где остался. Выйдем — доложим.

Гринькович достал огрызок карандаша из кармана гимнастёрки и стал писать на обороте немецкой бумажки.

Солнце клонилось к соснам, но до темноты оставалось ещё долго: ночи здесь, в июне, короткие и светлые.

— А ты, Безбашев, парень не промах! Стреляешь метко! И немецкий знаешь! Только жаль, что скрытный! — произнёс Тяпушкин, зевая.

— Не скрытный, а стеснительный, — негромко произнёс Ковалёв.

— Обычный, — отмахнулся от них я, закрыв глаза.

— Интересно знать, откуда такие таланты? — задумчиво произнёс Гринькович.

— Я ж сказал: в ОСОАВИАХИМе был отличником, в тире стрелял метко, и ловкий от рождения. Хотели в разведку взять.

— Но не взяли, потому что ты, Ваня, — Безбашенный, — неожиданно предположил Тяпушкин.

— Как у него фамилия обязывает — Безбашев, — хохотнул Ковалёв.

Все заулыбались, а Тяпушкин продолжил глумиться:

— Разрешите обратиться, товарищ Безбашенный?

Вначале все на секунду замолчали, вероятно прикидывая, насколько нелепо это звучит, а потом засмеялись.

Смех вышел короткий, но неподдельный, и ненадолго отпустило и раскрепостило всех — настолько, что дальше уже само потянулось: разговор свернул к тому — кто откуда.

Сидоренко, отогревшись, представился Петей: из-под Смоленска, токарь.

— Артём. Ленинград. Слесарь, — сказал Ковалёв, будто анкету заполнял.

— Вячеслав Пантелеймонович, — важно отрекомендовался Тяпушкин и, выждав, пока все проникнутся, добавил: — А по-простому Слава. Пантелеймонович — я и сам через раз выговариваю.

Гринькович назвался Семёном Романовичем и тут же спросил, откуда я. Я ответил: Бронницы, как было записано в книжке.

Когда дошла очередь, девушка, кутаясь в плащ-палатку, сказала так тихо, что мы едва расслышали:

— Маша. Из Минска. Студентка мединститута. Здесь санинструктором.

Все повернули головы к ней. Она смутилась.

— А почему ты в мужской форме была? — тихо спросил Гринькович. — Если не секрет.

— Да какой там секрет… Свою постирала, — ответила она. — В тазу мокла, у речки. А тут немцы… Схватила первый комплект, что под руку попался. Мне всё большое. — Помолчала. — Вот так и вышло.

— Тебе идёт, — неуклюже выдал Тяпушкин комплимент, но все на него перевели хмурые взгляды и он прикусил язык.

Маша слабо улыбнулась — впервые за день — и стало легче.

Когда народ начал засыпать, из-за того что была наша очередь, мы с Тяпушкиным заняли пост на краю ельника, под большой елью — оттуда видны были и поляна, и тропа. В траве у опушки пели сверчки.

Вглядываясь в ночной лес, раздумывал о своём положении. И оно было безрадостное — начало войны и о нём я толком ничего не помнил.

Знаю, что 22 июня случилось нападение, знаю, что немцы вот-вот займут Минск, знаю, что Брестская крепость отчаянно бьётся и будет биться ещё месяц, знаю, что Красная армия дерётся изо всех сил, но отступает, отходя всё дальше и дальше на восток.

А вот что конкретно происходит и будет происходить в местах, куда я попал, мне было не известно. Точнее нет — известно — будет оккупация на несколько лет. Но деталей я, как ни старался, вспомнить не мог.

Но даже и без этого, можно было понять, что положение отчаянное. К тому же, из уцелевших я один хоть что-то понимал в войне — а значит, помогать всем выжить, хочешь не хочешь, а придётся мне.

«Что ж, не впервой».

Тяпушкин долго молчал, привалившись спиной к стволу, а потом спросил:

— О чём думаешь?

— Как выжить, — признался я. — И как вытащить всех.

— Всех? — Он даже привстал.

— Всех.

— Оптимист.

— Реалист.

Тяпушкин покачал головой, помолчал, а потом довольно проворчал что-то о новых сапогах — для него сейчас это было явно важнее нашего разговора. На этом он умолк.

Какое-то время сидели молча. Потом он вполголоса спросил, где я жил до армии, и я соврал что-то простое — про мать, про огород, слова сами нашлись. Он в ответ рассказал, как до войны чинил соседям крыши за самогон, и разговор так и катился дальше, ни о чём — просто чтобы не молчать в темноте.

Часа через два нас сменили. Ковалёв с Гриньковичем заняли пост, а мы вернулись в ельник. Лёг там же, где сидел, и уснул почти сразу, не успев додумать ни одной мысли.

Однако выспаться в эту ночь мне было не суждено.

— Тревога! Немцы! — почти сразу раздался крик где-то рядом.

И тут же началась стрельба — со всех сторон…

Тот самый крик, что поднял меня на ноги, шёл со стороны Гриньковича и Ковалёва. Сознание ещё тонуло в вязком сне, а тело уже действовало само: рука нашарила в темноте МП-40, пальцы сами легли на цевье и спусковую скобу — тело опередило голову на добрых полсекунды.

— Ложись! — рявкнул я, хотя Тяпушкин уже упал в папоротник рядом, вжавшись лицом в землю.

Ночь стояла без луны: тучи плотно затянули — ни одной звезды не проглядывало, и темнота была такая, что собственная поднятая рука терялась в ней уже на расстоянии локтя. Но конец июня даже такую ночь держит на грани сумерек, не давая ей стать по-настоящему чёрной: над лесом висел мутный серый свет, в котором можно было разглядеть силуэты.

Слева из темноты по нам бил огонь — работали карабины, пистолеты-пулемёты и как минимум один пулемёт.

Были слышны и видны вспышки, трассеры и окрики на немецком.

— К бою! — прохрипел Таранов где-то за спиной, пытаясь подняться.

По паузе между вспышкой и звуком я прикинул: до пулемёта метров двести, может, двести пятьдесят. По числу и разбросу вспышек — стреляет отделение, может, два. Патронов немцы явно не жалели: очереди, хоть и не длинные, шли одна за другой.

Гринькович и Ковалёв открыли ответный огонь наугад. Гринькович — одиночными, из пистолета: другого оружия у него всё равно не было. А Ковалёв — из своего трофейного «Маузера». Так продолжалось минуты две.

Сон, из которого я вынырнул, ещё держал за собой — какие-то обрывки чужого, спокойного мира, где не было ни ночи, ни пулемётов. Он отступал медленно и нехотя, но вскоре я наконец пришёл в себя и вспомнил, где теперь нахожусь и кто я.