С этим осознанием пришло и другое — стреляющие в ночи (и с той, и с другой стороны) жгли впустую — целей никто не видел.
И если на боезапас немцев мне было по большому счёту наплевать, то вот наш скромный боезапас вызывал беспокойство, ибо каждый патрон был буквально на счету.
Не услышав реакции от Таранова, который являлся командиром, я решил взвалить на себя не свойственные и неуставные функции, после чего громко крикнул, обрывая стрельбу:
— Не стрелять! Целей нет, а патронов с гулькин нос!
— Не стрелять, но быть готовым! — эхом откликнулся Таранов, подтверждая мою инициативу.
Наши стволы замолчали. Но так как на фрицев мои мирные инициативы не распространялись, они продолжили палить в нашу сторону.
И тут неожиданно вскрикнул Сидоренко.
— Что у тебя там, Петя? — окликнул того политрук.
— В руку… — он зашипел сквозь зубы. — Выше локтя. Твою ж мать…
Откуда-то из темноты долетело: «Сейчас». Маша подползла к нему и начала перевязку. Руки у неё дрожали, не слушались, но жгут из трофейных бинтов — тех самых, что взяли с убитого санитара на пляже, — она затянула с первого раза.
Вновь ударила пулемётная очередь, на этот раз длинная.
«Не жалеют, гады. Патронов у них, видать, вагон», — подумал я и стал перебирать варианты наших действий. — Отходить? Это отпадает. Преследователи пустятся следом, и мы подставим спины, да ещё и под пулемёт. Так что, тут и думать нечего — вариант отпадает. Второй вариант: отвечать огнём. Но тут возникает вопрос: а чем отвечать, если патронов и так почти нет? На весь отряд едва наберётся пяток полных магазинов! Так что тоже не вариант. А значит, остаётся только одно — снять пулемёт, а заодно закончить земное бытие и самого пулемётчика. Без него остальные немцы в темноту вряд ли полезут, не зная, сколько нас тут и что у нас есть.
— Андрей Николаевич, может, я сгоняю? — крикнул я в сторону Таранова.
— Куда? — прохрипел тот.
— В лес. По грибы.
Таранов не ответил.
— Товарищ командир, каков будет приказ? — позвал я снова.
Тишина. Я повернул голову туда, где должен был лежать политрук, но в темноте не разобрал ничего.
«Неужели пулю поймал?» — мелькнула мысль.
Тут снова захлопали выстрелы, пули срезали ветки над головой, и я вжался в землю.
Голос Лапиной долетел откуда-то сбоку:
— Товарищ политрук без сознания…
— Тогда будем считать, что разрешение я получил, — сказал я себе.
Но Гринькович услышал:
— Ты что, под пули собрался? — правильно понял он мои намерения. — Один? Дурак⁈
Я отмахнулся, не желая тратить время на споры, и сказал:
— Как только пулемёт замолчит — свистну два раза. Вот так. — Показал. — Это будет сигнал вам. Как услышите, тогда сразу поднимайтесь и уходите на юг, вдоль оврага, раз на восток путь нам пока закрыт. Командира берите под руки, тащите, если в себя не придёт. Первым пусть идёт Тяпушкин, он глазастый вроде. Я догоню.
Пока все жались к земле от очередной очереди, я пошёл не от вспышек, а на них.
«Опять, конечно безбашенная выходка, — раздумывал я, обползая очередное дерево. — Но что делать — немецкие пулемёты в этом мире будто специально меня манят. Хочешь не хочешь, а приходится с ними взаимодействовать».
Ползти по траве получалось без хруста, если ставить ногу и локоть медленно, проверяя каждую точку опоры перед тем, как перенести на неё вес. Взял дугу метров шестьдесят левее и вышел расчёту за спину.
Только расчёт, который составлял два человека, оказался прикрыт. По бокам от пулемётной точки находились солдаты противника. Ближе ко мне трое, а в отдалении человек десять, может больше. Одни лежали, другие присели на колено, третьи стояли, прячась за стволами деревьев.
Стал обдумывать свои шансы на успех.
«Если внезапно открыть огонь со спины и постоянно менять позицию, у них не будет времени разобраться, что происходит и сколько нас вообще атакует».
И так прикинул и так — выходило, что шансы есть.
Наметил крюк, по которому можно обойти всех и остаться при этом незамеченным, и медленно двинулся по нему, огибая заросли по самой кромке видимости.
Когда обполз уже половину пути, заметил стоящего во весь рост немецкого солдата — судя по позе и неподвижности, это был секрет, поставленный на всякий случай.
Если бы он не стоял, то я бы его вряд ли заметил. А так он, вероятно, решил размять ноги, вот и выпрямился.
И это меня спасло, а его наоборот — нет…
Я подобрался к противнику ближе и с пяти метров метнул трофейный нож. Рука не дрогнула. Тело помнило это движение из другой жизни, которое я оттачивал там годами.
Нож вошёл гитлеровцу в грудь, и тот, захрипев, осел на землю, цепляясь пальцами за кору дерева.
«Готов».
Затаился и прислушался. Вскоре понял, что мои действия остались незамеченными.
Теперь предстояло придумать, как мне ликвидировать пулемётный расчёт.
А тем временем пулемётчик снова ударил по ельнику.
И в этот момент я понял, как мне нужно действовать. А точнее не как, а когда…
Но для реализации пришедшей в голову мысли требовалось немного подождать и подгадать нужный момент. Стрелять сейчас означало выдать себя раньше времени и получить в ответ огонь сразу из десятка стволов. А этого допускать не хотелось: одному выстоять против отделения, даже застигнутого врасплох, будет крайне сложно. Особенно если смысл операции состоит в том, чтобы не просто пострелять, а ещё и остаться после этого живым.
Взял на мушку троих, что были ближе к пулемётчику и ко мне, и, как только пулемёт заработал снова, открыл разящий огонь короткими очередями, прячась под тем же звуком.
Все выстрелы произвёл точно, поразив цели, и тут же перевёл ствол непосредственно на расчёт, после чего прямым попаданием в голову ликвидировал второго номера. За грохотом собственного «MG-34» увлёкшийся очередями пулемётчик не расслышал мой МП-40. А когда наконец сообразил, что вокруг него его камрады давно не в лучшей форме и немножечко мертвы, было уже поздно — очередь дошла и до него, в прямом и переносном смысле.
Он поник, опустив голову на землю. Но слева от него оставалась основная часть солдат, которые, наконец расслышав выстрелы, стали поворачивать головы.
Я дал по ним неприцельный огонь и заорал в темноту:
— Ура! Окружай! Бей их, гадов!
Немцы, до этого спокойно сидевшие или лежавшие в ожидании то ли подкрепления, то ли просто не решавшиеся идти вперёд, не зная нашей численности, всполошились, решив, что их берут в кольцо, и открыли в мою сторону плотный огонь, заодно кинув гранату.
«Бабах!» — раздался взрыв.
Но меня уже на том месте не было, ибо в такой операции, которую я проводил, оставаться на одной позиции больше пяти секунд крайне не рекомендовалось, если, конечно, цель была подольше задержаться на белом свете. А потому взрыв ударил позади, осыпав спину комьями земли и хвоей.
Немцы постреляли ещё немного, но быстро сообразили, что остались без пулемёта и, вероятно, в кольце, и с криками и стрельбой стали отходить к опушке, вероятно, откуда пришли. В предрассветной серости я разглядел их — не больше десяти, а точнее, девяти: меняя позицию, я успел выстрелить кому-то в спину, и количество серых теней сократилось.
Тот факт, что обнаруживших нас солдат противника было относительно немного, было хорошим знаком: значит, из-за нашей работы на пляже никто целенаправленно за нами не гнался — просто прочёсывали лес по своим делам и наткнулись случайно. Организованная погоня выглядела бы иначе: не отделение, а рота, не редкие выстрелы наугад, а плотное окружение, а уже потом огонь на поражение.
Небо на востоке за это время посерело чуть заметнее — не рассвет ещё, но уже близились предрассветные сумерки.
Когда противник скрылся, я подал нашим условный сигнал — два свиста.
Но перед тем как самому уйти, необходимо было кое-что сделать.
Так как собирать трофеи в темноте было опасно — кто-то из подстреленных немцев мог быть ещё жив или вообще остаться в засаде, а пытаться забрать с собой пулемёт было вообще делом на грани утопии, решил ничего не брать. Однако тяжёлое вооружение им повредить всё же стоило.
