Предисловие

Кричали так, что закладывало уши.

Очнулся от боли, падая лицом вперёд. Обрушился грудью на песок, и тот набился в рот, впитывая скопившуюся кровь. Голова загудела как колокол.

Что было до этого, я не помнил. Вокруг стоял надрывный, срывающийся на хрип крик, и слов в нём не было, потому что слов у тех, кто кричал, уже не осталось.

Я лежал, никак не мог сообразить зачем этот крик и откуда он берётся. Потом кто-то ударил мне ногой под рёбра. Воздух из лёгких вышибло разом, до последней капли. Рот ещё больше наполнился песком, и я понял, что один из голосов, похожих больше на хрипы, принадлежит мне.

— Iwan! Schwein! — истерично выкрикнул кто-то над самой головой и тут же нервно и радостно захохотал.

Сапог ударил снова, на этот раз в плечо. По голове не попал, и я закрыл её руками, понимая, куда целится нападавший.

Вокруг опять закричали, разом, на разные голоса. И в этом хоре отчаяния я различал то стон боли, то бессвязную молитву, то возбуждённую немецкую речь, какая бывает у людей, занятых любимым делом.

В следующее мгновение сухо треснул выстрел. Кто-то тяжело упал, и крик, который только что был, оборвался на середине.

Я, наконец, сумел приоткрыть глаза. В правый уже, вероятно, давно попала грязь, он слезился. Но левым я увидел всё, что происходит вокруг.

И представшая перед глазами картина потрясла.

«Съёмки? Учения? Бред? — пронеслась в голове первая мысль, но последовавшая за ней другая задала вопрос, поставивший разум в тупик: — Тогда откуда такая боль? Почему меня избивают? И почему бьют людей вокруг — по-настоящему бьют⁈»

Голова не соображала, и ни на один вопрос ответа не находилось.

Поморгал и вновь огляделся: рыжий песок, сапоги с широкими голенищами, латунные гильзы, небо, чересчур синее и чистое для того, что творилось под ним.

Немцы (а это были именно немцы, одетые в военную форму) не спешили. Они били и разглядывали нас, переговариваясь и посмеиваясь. Щуплый солдат в очках ходил между лежащими с фотоаппаратом и выбирал, откуда лучше снять.

Мне хватило мгновения, чтобы понять: здесь они хозяева положения, а мы для них никто.

Чья-то влажная горячая ладонь вцепилась мне в плечо.

— Ванька, лежи, — хрипло зашептали у самого уха. — Не дёргайся, а то пристрелят.

«Ванька? Кто такой Ванька?»

Мысль мелькнула и пропала, потому что справа закричала женщина.

Я повернул голову. Среди лежавших красноармейцев была женщина, которую в этой мешанине легко было принять за мужчину: гимнастёрка, санитарная сумка на боку и испачканное лицо. Пилотка слетела, тёмные волосы рассыпались по плечам, и немцы, разглядев их, на мгновение замерли. Но лишь для того, чтобы почти сразу взреветь от восторга.

— Frau!

— Eine Frau!

Двое схватили её за ворот и за волосы, а третий, гогоча, рванул на ней гимнастёрку, и в прорехе мелькнуло белое плечо. Она отбивалась, плакала и снова кричала, а немцы передразнивали её голос и подталкивали друг друга локтями.

Здоровяк, в форме бойца РККА, с окровавленной рукой рванулся ей на помощь, но его сразу свалили ударом сапога в живот и принялись бить.

Досталось и остальным. Раненых били прикладами не разбирая, кто жив, а кто уже нет. Седой мужчина (судя по малиновым с чёрной окантовкой петлицам и двум кубарям на них — политрук), с перебинтованной головой, лежавший рядом, после очередного удара перестал шевелиться. Рядом щёлкнул фотоаппарат.

Тут ещё один плечистый боец, с разбитым ртом, поднялся и еле-еле стоя на ногах хрипло, на весь берег, крикнул:

— Давай один на один! Слышишь, гад? Один на один!

Два МП-40 рявкнули почти разом. Красноармеец сел, удивлённо посмотрел на свою грудь и завалился на бок, а стрелявшие переглянулись и одновременно захохотали, скорчив рожи. Щуплый в очках присел перед убитым на корточки, навёл аппарат и щёлкнул.

— Мы пленные! Мы же сдались! — закричал тонкий, сорванный голос у самой воды: — С нами так нельзя!

И в этом крике была такая безнадёжная детская обида, что у меня свело скулы. Смех вспыхнул ещё громче.

А дальше я не слышал уже ничего, кроме собственного пульса. Мысль пришла сама, на автомате: «Два конвоира у воды только что стреляли, значит, сейчас магазины у них пусты. Один уже вынул пустой, вставил новый и дёрнул затвор с сухим щелчком. А второй, чертыхаясь, возился с магазином, который не лез в гнездо».

Сейчас было самое время остановить эту вакханалию.

Остальные пятеро стояли ко мне спиной, и всё их внимание принадлежало женщине. До ближайшего конвоира было четыре метра. Песок мокрый, плотный и по идее бежать по нему удобно. И хотя ноги болели, одного рывка должно было хватить. А если нет, то какая разница… — второго скорее всего не будет.

И, собрав волю в кулак, рванул вперёд, распрямляясь как пружина.

Первый успел лишь повернуть ко мне удивлённое и совсем мальчишеское лицо, когда ребро ладони ударило ему в горло.

Хрящ хрустнул под ладонью, и противник захрипел, опускаясь на колени…

В то же мгновение его МП-40 оказался у меня в руках. Но ремень остался у немца на шее, и тот, хрипя, вцепился в него обеими руками. Пришлось сдёрнуть ремень через голову вместе с каской, и на это ушло половина долгой секунды. Левой перехватил оружие за приёмник, помня что за сам магазин МП-40 держать нельзя — перекосит подачу.

Второй, увидев это, бросил так и не вставший на место магазин и потянулся к кобуре, но я ударил его в висок всей тяжестью оружия. Он тоже повалился на песок, присоединившись к корчащемуся первому.

Дальше рассчитывать на то, что меня не заметят, уже не приходилось.

Пятеро обернулись почти разом.

Ближайший — красномордый с бычьей шеей и с закатанными рукавами — успел среагировать и ударил мне прикладом в грудь.

От боли я согнулся, и пистолет-пулемёт чуть не вылетел у меня из рук. В глазах потемнело, и сквозь эту темноту я видел, как двое за спиной красномордого вскидывают винтовки.

Но разгибаться не стал. Ушёл в перекат, на бок, вцепился в ремень здоровяка и рванул на себя. Тот был тяжёлый, но инерция сделала своё дело: рухнул сверху и накрыл меня как щит.

Две винтовки хлопнули почти одновременно одна за другой. Его тело дважды дёрнулось. Пули вошли красномордому в спину под углом, и не смотря на его полноту, пробив насквозь вышли через бок ударив в песок совсем рядом. Тот охнул и обмяк, продолжая придавливать меня.

— Karl! — заорал один из стрелявших, и оба замерли с винтовками у плеча, вероятно осознав что попали в своего.

Их растерянность была мне только на руку. Резким движением я выкатился из-под него на бок — увеличивая обзор, и дал длинную очередь. МП-40 «строчил» размеренно и неторопливо, как швейная машинка, а потому вести такую стрельбу было легко.

Те двое, что стреляли, не успев даже передёрнуть затворы, упали. Очередь прошла по ним от бедра к груди.

Фотограф, стоявший рядом с ними, успел только открыть от изумления рот, и тут же упал, потому что вторая очередь этот рот ему закрыла. Аппарат на ремешке ударил его по груди и лёг рядом в песок.

Рядом, в двух шагах, другой немец оседал на песок. Тёмная и густая кровь шла у него из-под рёбер, рука с оружием качнулась в мою сторону — и безвольно упала: сил на выстрел у него уже не осталось.

Тот, кто хотел убивать, сам оказался убитым.

Выстрелы стихли, и стало так тихо. Так тихо, что зазвенело в ушах. Только река по-прежнему плескалась о берег, ровно и равнодушно, как будто на её пляже только что ничего не произошло. И от этого делалось жутко.

В воздухе витал отчётливый запах крови, к которому я за всю свою жизнь никак не мог привыкнуть.

Сменил магазин, взяв полный у ближайшего убитого, и обошёл всех семерых подонков, дав каждому по контрольному выстрелу в голову.