— Ну, с богом.

Тронулись. Я вывел машину из лощины на дорогу, и мы поехали вперёд. Было видно, что Гринькович стал сразу заметно нервничать. Но первые пять минут он молчал. Однако вскоре не выдержал.

— Ваня, а если всё же остановят? — спросил наконец он.

— Говорить буду я. А ты — унтер. Просто кивай и делай строгое лицо.

— Постараюсь…

Дальше ехали молча. Ельник по сторонам сменился берёзами, потом снова пошёл ельник. Я смотрел вперёд, а заодно и в зеркало заднего вида: там было пусто.

Повозка показалась из-за поворота, когда я уже начал думать, что до опушки мы доедем одни. Шла она нам навстречу шагом. Пара гнедых, высокий фургон под брезентом, а на передке сидел пожилой усатый немец в пилотке. Больше никого.

— Ваня, — сказал Гринькович, не разжимая зубов.

— Вижу. Сиди, как сидел и не дёргайся.

Дорога была узкая. Я сбавил ход, принял к обочине и остановился: пусть проезжает.

Обозник поравнялся с кабиной и махнул нам рукой, по-свойски, как машут соседу через забор. Я вяло махнул в ответ.

Потом обозник что-то спросил, крикнув прямо в моё окно. Только левое ухо у меня почти не слышало, и из всего вопроса я разобрал одно слово: «Kamerad». Гринькович, сидевший дальше от окна, расслышал всё и замер сглотнув ком в горле.

Переспрашивать было нельзя и я просто показал большим пальцем назад, туда, откуда мы ехали: мол, там.

Обозника такой ответ устроил. Он кивнул, усмехнулся в усы и тронул лошадей. Повозка проехала мимо.

Я сразу тронулся. В зеркальце повозка уходила назад, к болоту.

— Что он хотел? — спросил я.

Напарник вытер лицо рукавом унтерского кителя.

— Ух, пронесло…

— Так что он хотел-то?

— Спрашивал, не видали ли мы где тут ихней полевой кухни. А ты ему пальцем назад показал. Теперь поедет искать.

— Вот как? Гм… — задумчиво произнёс я, а потом добавил: — Жаль, не видали. Я бы и сам от супа не отказался.

Гринькович покосился на меня и тихо, сквозь зубы, засмеялся.

Нужная нам опушка открылась довольно скоро. Лес впереди поредел и дорога вышла к полю. Я остановил машину под последними елями, в густой тени, и заглушил мотор.

Стало тихо. Из кузова не доносилось ни звука. Я негромко крикнул туда.

— Стоим! Осматриваемся! — И поднял бинокль.

Дорога за опушкой шла под уклон через поле к речке, которой с сосны я не разглядел.

Туда, вниз, я и смотрел, когда в бинокль неожиданно ударил блик. Он вспыхнул и погас, а потом вспыхнул снова, немного левее.

Я подкрутил колёсико. У самой воды на дороге стояла другая повозка. Возле неё были солдаты, и один из них держал поднятую руку, останавливая. На груди у него, когда он поворачивался к солнцу, загоралась металлическая бляха. У второго тоже был подобный аксессуар.

«Бляха на цепи, поверх кителя. Такую в вермахте носили только одни — полевая жандармерия, — отметил я. — Цепные псы, Kettenhunde. Их так свои же и прозвали, за эту самую цепь».

Второй жандарм обошёл повозку кругом и полез рукой под брезент.

«Всегда в кузов лезут», — вспомнил я слова Гусева.

Гринькович смотрел на меня и ждал, что я скажу.

Я же, опустил бинокль и повернувшись к нему доложил обстановку кратко и ёмко:

— Приехали! — А потом подумал и добавил: — Получается — накаркал пограничник.

Я вновь посмотрел в бинокль. Жандарм, за которым я наблюдал вытащил руку из-под брезента, обтёр её о штаны и махнул вознице, мол, проезжай. Старик взял лошадей под уздцы и повёл их на мост.

Старший жандарм опустил за повозкой жердь шлагбаума, после чего вернулся к будке у моста. Там на ящике стоял полевой телефон, и провод от него тянулся к столбам вдоль дороги. Столбы же вели к деревне, что лежала внизу, вдоль берега. У домов были видны немецкие солдаты, что вероятно там расположились.

Вдали, левее, там, где речка поворачивала, через неё был перекинут второй мост, который был и длиннее, и шире. Сейчас по нему ползла колонна, и над ней висела та самая рыжая пыль. Судя по всему, именно тот мост являлся главной дорожной артерией, в то время как этот был запасным.

Теперь оставалось только понять, выдержит ли он наш «опель» с полным кузовом или нет.

Ответ пришёл с того берега довольно неожиданно — на мост въехал такой же грузовик с брезентовым верхом, что и наш и пусть медленно, но мост прошёл. На нашем берегу его остановили у шлагбаума. Шофёр подал в окно бумаги. В это время второй жандарм обошёл машину, откинул сзади брезент и долго смотрел в кузов. Только после этого шлагбаум подняли.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Гринькович.

— То же самое что и раньше — машину обшарили, — сказал я. — Но есть хорошая новость — точно такой же грузовик как у нас сумел проехать по мосту. Следовательно, и мы сможем.

— И что же делать?

— Как что? Естественно, с жандармами придётся договариваться.

— Это как? — удивлённо спросил напарник.

— Потом узнаешь, — отмахнулся я и продолжил наблюдение.

Тем временем жандарм, говоривший по телефону, положил трубку, вышел на дорогу и поднял к глазам бинокль. Смотрел он не на мост и не на деревню. Он медленно вёл им по опушке, от дальнего края леса в нашу сторону.

Я опустил свой бинокль и прикрыл стёкла ладонью, чтобы не блеснули.

— Не шевелись, — сказал я Гриньковичу.

Без бинокля фигурка у моста была с ноготь, а тёмное пятнышко у её лица смотрело прямо на наш ельник. Смотрело долго. Машина стояла в густой тени под последними елями, и я сидел не двигаясь и ждал.

Наконец пятнышко опустилось. Жандарм что-то сказал часовому и вернулся к будке.

— Ваня, — выдохнул Гринькович. — Он нас заметил?

— Не знаю. Но если увидел, то скоро кто-нибудь обязательно поднимется посмотреть, что это за машина. Они тут для этого и поставлены. Поэтому на дороге нам оставаться нельзя.

— А куда тогда поедем? К большому мосту?

— Сейчас решим, — сказал я и сунул бинокль Гриньковичу, добавил: — Смотри за ним.

И включил заднюю передачу. Нашлась она не сразу. Но в конечном итоге у меня это сделать получилось. Коробка заскрежетала, машина дёрнулась и поползла назад.

— Сидит у будки, — докладывал Семён Романович, не отрываясь от бинокля. — Не встаёт.

— Значит у нас пока есть время.

Вскоре ельник закрыл и мост, и жандармов. Теперь и они нас точно видеть не могли.

Развернул машину и отъехал вправо, под деревья, куда уходила заросшая колея. Я ехал по ней, пока дорога не скрылась за деревьями, и только тогда заглушил мотор.

Вылез из кабины и, сказав:

— Свои! — откинул задний борт.

Для человека нет ничего мучительнее, чем неведенье. Я это прекрасно понимал. А потому докладывал Зуброву так, чтобы слышали все, кто был в кузове. Говорил кратко — только главное: мост, жандармы, часовой, проверка. После чего упомянул про деревню невдалеке и большой мост. После чего упомянул про деревню невдалеке и большой мост забитый техникой противника.

Зубров развернул карту. Я показал, где находимся мы, а где жандармы.

Лейтенант задумался, а потом повернулся к егерю:

— Не знаете, есть тут где-нибудь поблизости брод?

Дацкевич посмотрел сквозь березняк туда, где за полем виднелся берег и произнёс:

— Видите, по берегу ольха да осока? — сказал он. — Значит, топко там. Брода на такой речке не ищи, нету его там. Пройти можно только мостами или вплавь.

Вплавь с ранеными в ноги, нам было не переправиться. Большой мост мог представлять для нас большую опасность — жандармы там тоже есть, а кроме них и регулярные войска. Оставался только малый.

Я почесал затылок и предложил:

— Если поедем, как все, то с нами поступят как со всеми — остановят у шлагбаума и откинут брезент. После чего мы тут же будем раскрыты.

— А если на газу попробовать? — предложил Ковалёв. — Шлагбаум из жерди, снесём и не заметим.

— Шлагбаум-то снесём. Только часовой и жандармы никуда не денутся. И тут же откроют огонь. А у нас кузов брезентный — куда ни стрельни везде пробьёт. К тому же телефон у них есть. Провод идёт по столбам к деревне. Там у них, наверное, штаб. Пока мы отъедем от моста, уже по всей линии будут знать, кого ловить.