Немцев, что удрали от болота, тоже нигде не было видно.

«Уходить отсюда надо, и срочно, — решил я. — До опушки по этой дороге нужно будет добраться, там встать и уже оттуда посмотреть, что за холмом. На большую дорогу при этом ни в коем случае не соваться».

Обернулся назад и осмотрелся. Над болотом было тихо. Решил, что пора спускаться. Однако не всё было так просто. Слезать оказалось труднее, чем лезть наверх. Ноги искали сучья вслепую, ухо гудело, и пару раз я повисал на руках, пока сапог не находил опору.

Как только я оказался на земле, первым делом подошёл к «Опелю» и посмотрел в зеркало заднего вида. Оттуда на меня глянул человек, весь в засохшей крови и болотной тине. Первый же немец, увидев такого шофёра, понял бы, что дело нечисто. Значит, надо было приводить себя в порядок.

Умывался я над канистрой, понемногу наливая воду в горсть. Воду было жалко, но без этого никак. Потом стянул гимнастёрку и надел форму шофёра: брюки, китель, ремень и пилотку. Сапоги у меня и так были немецкие. В кармане кителя нашлась расчёска, и я причесался.

«Вот и примерил ты, Ванечка, немецкий мундир», — вздохнул я и погрузился в чтение бумаг что были при шофёре.

Наши вышли из леса, когда тень от сосны дотянулась до кабины.

Первыми показались носилки из жердей и гимнастёрок. Полозова несли Тяпушкин с Кузьмой, Клишевского — Гринькович с Мельниковым, рыжего — Дацкевич с Бабкиным, а Маша шла рядом. Следом, налегая на палки, ковыляли Зубров с Гусевым и Сидоренко, который опирался на шест здоровой рукой. Ковалёва оставили на островке до второй ходки, и молчаливый остался с ним, чтобы Артём был не один.

У грузовика их встретил причёсанный псевдо «дойчен зольдатэн» в пилотке.

Увидев такую картину Тяпушкин бросил свой конец носилок и схватился за винтовку. Раненый лежавший на носилках охнул. А я удивлённо поднял бровь оторвавшись от накладной.

— Ты чего?

— Э, Ванька? Это ты? — удивлённо проговорил тот.

— А кто ж ещё? — не менее удивлённо сказал я, потом вспомнил, почему у бойца была такая странна реакция и пояснил: — Это нужно будет для дела.

— Тьфу ты. Ванька, ты бы хоть свистнул. Я ж тебя чуть не того.

Я поморщился и вздохнул:

— Нервы Слава надо беречь! Нервные клетки не восстанавливаются!

Гринькович опустил носилки и обошёл меня кругом. Потом покачал головой и цокнул языком:

— Хорош! И не отличишь!

Я улыбнулся, увидел ковыляющего командира, подошёл и доложил ему о том что произошло, а также об обстановке вокруг.

Лейтенант сел на подножку и развернул карту.

— Ну, Безбашев, грузовик ты добыл. Где мы сейчас?

Я показал болото, лесную дорогу, опушку, холм, за которым стояла деревня, и большую дорогу на северо-востоке.

— Мы здесь, товарищ лейтенант. Предлагаю по этой дороге до места, где этот лес заканчивается. Оттуда посмотрим, что за холмом, и решим, куда дальше.

Зубров молча сложил карту.

— На первой же проверке нам конец, — подал голос Гусев. Он сидел на земле, и растирал колено выше повязки. — Остановят, заглянут под брезент, а там мы. «Здрасте!» И отъездились. Я пограничник, я знаю, как проверяют. Сперва бумаги, а потом обязательно в кузов полезут.

— Угу, — согласился с ним Мельников, ещё не отдышавшись после носилок. — Лучше пешком идти. Безопасней будет.

— Путевой лист есть. Так что из кабины мы его предъявить проверяющим сможем, — ответил я. — А что касается идти пешком, то мы далеко точно не уйдём — раненых придётся нести. С носилками мы за час в лучшем случае пройдём километр, и то по ровной дороге и с привалами. Гусев с Мельниковым говорили, до крепости километров пятнадцать. Столько нам не пройти. К тому же немцы знают что мы здесь и вскоре потянут силы в этот район. Поэтому единственный способ отсюда вырваться, это на машине.

— А что если, для большей безопасности поехать ночью? — не открывая глаз, спросил Мельников.

— Так времени у нас нет — ночи мы попросту здесь не дождёмся. Скоро сюда прибудет подкрепление. Найдут троих под лапником, которых мы отработали, и тогда нас будут искать уже не в болоте, а здесь, где и спрятаться-то негде.

Зубров посмотрел на Сидоренко. Петя так и стоял, вцепившись в шест, и не садился, вероятно, опасаясь, что потом самостоятельно не встанет. Потом он обвёл взглядом других измученных бойцов и принял решение.

— Рискнём, — сказал он.

— Риск — благородное дело! — отозвался я и добавил: — Товарищ лейтенант, мне в кабину второй нужен. Тот, кто хоть немного по-немецки понимает.

— Кто? Полозов, Клишевский…

— Оба ранены и могут привлечь ненужное внимание. Мне здоровый нужен. Думаю, Семён Романович подойдёт. Тем более он и полуторку водил и если что, меня подменит. — Я повернулся к Гриньковичу: — Семён Романович, ты не против?

— Нет, — ответил тот, поправляя грязную гимнастёрку.

— Нервы-то в порядке? — спросил его лейтенант.

— В порядке, — твёрдо сказал Гринькович. — Не подведу!

Тяпушкин с Кузьмой и Дацкевич с Бабкиным, едва переведя дух, ушли за Ковалёвым. Маша пошла с канистрой вдоль раненых, наливая каждому по крышке.

Гринькович тем временем умывался над той же канистрой. Маша подошла и забрала её у него из рук.

— Давайте полью, Семён Романович.

Потом он влез в подходящий китель, который остался от унтера, застегнулся до горла и надел кепи. Брюки и сапоги натягивать не стал.

— Из кабины не видно.

— А если выходить придётся? — спросил я. — Будешь наполовину немец, наполовину наш, да ещё в болотной грязи. Переодевайся весь.

Гринькович вздохнул, но спорить не стал и переоделся целиком.

Вторая ходка вернулась быстрее первой. Ковалёва принесли на носилках, а молчаливый доковылял сам.

Сапоги солдата достались Тяпушкину. Слава размотал с ноги мох и бересту, в которых ходил с самого болота, натянул обувь и притопнул.

— Хорошо сидит! — радостно произнёс он.

— Главное эти не потеряй, — хмыкнул с носилок Полозов.

— Не волнуйся, не потеряю. Буду беречь как зеницу ока.

Тут Зубров словно вспомнив, повернулся ко мне и произнёс:

— Как мне доложили, вы колесо наспех закрутили. Не отвалится?

— Надо подтянуть, — кивнул я, доставая из кабины сумку с инструментами.

— Не пачкайся! Я сделаю, — забрал у меня ключи Кузьма. — Тут делов то на две минуты — только гайки подтянуть.

Ковалёв, которого только что опустили на землю, посмотрел, как ефрейтор крутит, и не выдержал:

— Товарищ ефрейтор, не по кругу надо, а крест-накрест. А то перекосишь.

Кузьма что-то буркнул себе под нос, но очерёдность поменял и стал тянуть как надо.

Маша открыла немецкую аптечку. В ней оказалось несколько бинтов. Первым делом она положила мазь и туго забинтовала мою ладонь, которой придётся крутить руль.

Потом взялась было за остальных, но Зубров её остановил:

— В кузове перебинтуете. А отсюда нужно уезжать.

— Есть, — ответила девушка и сунула аптечку под мышку.

Пока раненых несли к машине, командир объяснял, что говорить, если остановят:

— Везли миномёт к болоту, роту не нашли, едете назад. Говорить будешь ты, Безбашев. Гринькович на подхвате.

Мой напарник кивнул и лейтенант стал объяснять тем кто поедет в кузове.

— Если кто-то полезет под брезент, по команде «Бой!» прыгать через задний борт и сразу бить по немцам, — сказал он. — Тяпушкин с Кузьмой — влево, Дацкевич с Бабкиным — прямо, Мельников и я — вправо. Остальные стреляют по обстановке, поддерживая тот фланг, где нужна помощь. Все всё поняли?

— Да! — довольно дружно ответили бойцы и мы стали грузиться.

Миномёт и два ящика задвинули к самой кабине, раненых уложили, а здоровые сели у заднего борта, чтобы в случае опасности прыгать первыми. Тяпушкин с Кузьмой натянули свои гимнастёрки, вытряхнув из них труху от носилок. Хлеб из ящика с пайками раздавали уже в кузове. Снайперский карабин я отдал Дацкевичу, а в кабину взял штатный карабин.

Гринькович сел рядом со мной и выдохнул: