— Игнат Степанович, ты отсюда, из ельника, — сказал я. — Если пойдёт что-то не так, то — делать нечего — стреляй. Матвей, ты к краю, откуда дорогу видно в обе стороны. Кто покажется — дашь знать егерю.

— А ты? — спросил Бабкин.

— А я работать.

Снайперский карабин я снял и положил под ель, в ближнем ююбою, который я собирался навязать противнику, он мне будет не нужен. Проверил за поясом пистолет, взял в руки нож и пополз вдоль дороги, к хвосту машины, под самыми нижними лапами елей. Хвоя колола ладони, обожжённую особенно, но я терпел и неумолимо приближался к цели.

Ждать, пока унтер сам сунется в ельник, было некогда: шофёр вот-вот затянет гайки. Значит, надо было его позвать.

Своих они ждали из боя, а из боя выходят и ранеными. Я дождался, когда унтер в очередной раз дойдёт до заднего борта, и негромко, со стоном, позвал из-под лап:

— Hilfe… Hier…

«Помогите… Здесь…»

Унтер замер и прислушался. Солдат у кабины не обернулся: стоял он дальше и смотрел вдоль дороги. Я застонал ещё раз, тише. Унтер шагнул с обочины и пошёл на голос, раздвигая руками ветки. В двух шагах от меня он остановился и стал вглядываться в тень под елями.

Я поднялся из-под лап, в один шаг оказался рядом и ударил его под дых. Воздух вышел из немца с коротким сипом, и крикнуть он уже не мог. Я шагнул ему за спину, перехватил голову и рванул. Унтер обмяк. Я затащил его под ели. Совсем тихо не вышло: под сапогом унтера хрустнула сухая ветка.

Солдат у кабины обернулся. Унтера на дороге не было. Он вскинул карабин и пошёл к ельнику.

— Herr Unteroffizier?

Он подошёл к деревьям шагах в пяти от меня и стал раздвигать лапы стволом. Ещё миг — и он увидел бы и меня, и унтера.

Я встал во весь рост и бросил нож.

Солдат выронил карабин и осел на обочину. Я подскочил, выдернул нож и добил его, чтобы не закричал. И сразу, пригнувшись, пошёл вдоль кузова туда, где за машиной возился с колесом шофёр.

Тот услышал шаги. Он что-то спросил, не поднимая головы, — наверное, решив, что идёт кто-то из своих и оглянулся.

Однако вместо солдата к нему приближался я.

Шофёр оказался резвым. Он бросил ключ и кинулся вдоль дальнего борта к кабине, где вероятно лежало его оружие. Я за ним. Но бежать у меня по-настоящему не вышло: голень подвернулась почти сразу, и я грохнулся на колено. Вскочив успел заметить, как в ельнике раздвинулись лапы и между ними показался ствол карабина. Доберётся шофёр до своего ствола и тогда Игнат Степанович выстрелит, после чего тишине придёт конец.

Шофёр запрыгнул на подножку, но тут ему не повезло — его нога поехала по сумке с инструментом, который гремя посыпался на дорогу и он упал грудью на сиденье.

Я уже был рядом и влетев в дверцу навалился на него сверху. В тесной кабине было не развернуться. Шофёр был тяжёлый и скользкий от пота. Моя обожжённая ладонь соскочила у него с шеи, и он, не глядя, двинул локтем назад попав мне в скулу.

Перед глазами полыхнуло красным. Я ударил его лбом в затылок, голову шофёра швырнуло вперёд, на руль, и над лесом заревел клаксон.

Пальцы немца добрались до офицерской кобуры, которая лежала с пассажирской стороны. Они уже нашли застёжку и дёргали её. Отпусти я его хоть на миг, чтобы стащить с руля и он бы её расстегнул. Понимая безвыходность положения я рванул фрица на себя. Клаксон наконец смолк и мы упали на землю, после чего я сразу ушёл чуть в сторону и свернул шофёру шею.

Из ёлок выскочил Бабкин держа винтовку в руках.

— Готов? — спросил он.

— Угу, — кивнул я поднимаясь.

Тут боец на секунду завис, прислушиваясь, и через секунду сказал:

— Мотор. Пока далеко. Слышишь?

Я покачал головой, ибо не слышал я ни фига.

Бабкин продолжил стоять, наклонив голову и слушать, всматриваясь вдаль. А потом опустил винтовку:

— Кажется, пронесло — ушёл туда, на север.

Из ельника вышел Игнат Степанович, опустил карабин и протянул мне мою снайперку.

— Ну, — проговорил он, глядя на грузовик. — Что делаем дальше?

Я вздохнул и произнёс:

— Работаем.

Машину надо было немедленно убирать с дороги. Клаксон мог слышать кто угодно, а грузовик посреди дороги видно издалека.

Упавшая сумка с ключами валялась тут же, у подножки. Бабкин с Дацкевичем схватили по ключу и наскоро затянули гайки, а я выбил домкрат ногой. Машина осела. Пробитое колесо, домкрат и инструменты мы закинули в кузов — на дороге не должно было остаться ничего.

Подойдя к заднему борту откинул брезент, после чего присвистнул. В кузове стоял лёгкий миномёт, точь-в-точь такой, из какого я недавно бил немчуру, а за ним до самой кабины громоздился штабель ящиков с минами.

«Вот оно, усиление, которого ждали в засаде. Ну что ж, привезли его немцам, а получили мы», — хмыкнул я и мы стали укладывать тела ликвидированных поверх груза.

Как управились, я сел за руль и осмотрелся. Кабина была тесная и душная. Дерматин на сиденье вытерт до блеска. Под ногами три педали, и стояли они привычно: сцепление, тормоз и газ. Из пола торчал рычаг передач. Я погонял его вхолостую и нащупал передние передачи. Где задняя, искать пока не стал.

На приборной доске были спидометр и ещё пара приборов. Ниже, в замке, висел ключ зажигания, а рядом была кнопка стартёра. Шофёр ключ не вынимал.

«Немцы о шофёрах позаботились», — отметил я. Про наши полуторки я когда-то читал: стартёр на них тоже стоял, только аккумуляторы быстро садились, и заводили их чаще ручкой — «кривым стартёром». А здесь всё было почти как в моё время: ключ и кнопка.

Мотор ещё не остыл после дороги. Я выжал сцепление, повернул ключ и нажал кнопку. Стартёр взвыл, и двигатель сразу ровно заурчал. Теперь можно было трогаться.

Неподалёку от места, где мы стояли, от дороги отходила в лес старая заросшая колея. По ней я и увёл грузовик подальше, в неглубокую лощину, которую с дороги не разглядеть. Дацкевич с Бабкиным шли следом и заметали ветками следы колёс у обочины.

Когда остановился и заглушил мотор, убитых выгрузили, после чего раздели. На одном кителе, конечно, было пятно, но в сумерках, да ещё и за ремнём от оружия такое не разглядеть без пристального осмотра. А такой осмотр мы допускать не собирались. Тела отнесли в сторону и закидали лапником. Туда же перетаскали почти все ящики с минами, потому что в кузов предстояло уложить раненых, и место было дороже мин. Миномёт и пару ящиков оставили — глядишь, ещё пригодятся.

Под приборной доской в кабине нашлись бинокль и сложенный путевой лист с печатью, а за сиденьем — аптечка. В кузове под лавкой стояли канистра и ящик с пайками.

Я отвинтил крышку канистры. Оказалось, что там вода.

Пил я жадно, большими глотками, и всё никак не мог напиться. Потом заставил себя оторваться: канистра была одна на всех, а на островке ждали раненые. Напарники по очереди тоже утолили жажду.

Я достал из кабины путевой лист и прочитал. Там были номер машины и номер части, а ниже задание: доставить миномёт с минами роте на дороге у болота и до темноты вернуться.

«Значит, я не ошибся, немцы приехали сюда не просто так, а привези боеприпасы».

Теперь надо было вести сюда наших. Раненых много, носить их придётся в несколько ходок, и на островке каждая пара рук будет на счету. Дал команду Дацкевичу и Бабкину возвращаться, а сам оставался при машине.

У края лощины росла высокая сосна, с толстыми сучьями расположенными почти от самой земли. Нужно было глянуть, что происходит вокруг.

Лез я медленно, обнимая ствол. Кора была горячая, смола липла к обожжённой ладони. На середине пути голова пошла кругом. Я прижался щекой к дереву и остановился, пока сосна и мир вокруг не перестали раскачиваться. Конечно, раскачивались не они, а контуженное сознание. Но, тем не менее, пришлось подождать, зажмурив глаза. Когда всё успокоилось, полез выше.

Добравшись до верха обхватил ствол одной рукой, а другой поднял бинокль.

Дорога прямо, почти без поворотов уходила на восток. Далеко впереди лес светлел, тем самым показывая, что там вероятно была опушка. По дороге никто не ехал. За опушкой лежали поля, а дальше их перегораживал невысокий холм. Деревня, если я правильно помнил карту, стояла за ним, но отсюда её было не видать. Зато на северо-востоке, у самого края неба, висела над лесом длинная рыжая пыль: там тянулась большая дорога, и колонны по ней шли без перерыва.