Политрук хотел было воодушевить людей и призвать к сопротивлению. Но немцы его быстро вычислили и не застрелили, а ударили прикладом по голове. То, что он не сразу погиб, было чистой случайностью.

Патронов у бойцов уже не осталось, а в рукопашную против огнестрела не попрёшь…

Решили сдаваться…

Почти все, выполнив приказ солдат, опустились на песок и надеялись, что их просто пленят. Но фашисты приготовили им другую судьбу. Они решили с ними позабавиться и принялись жестоко избивать, не обращая внимания, куда бьют и чем.

Стало ясно, что их просто забивают, как скот на скотобойне.

Тупое и мертвенное отчаянье обуяло всех бойцов, сковав волю к сопротивлению…

Крики боли, страдания и страха заполнили пляж…

И вот тут себя проявил не кто-нибудь, а тихоня…

В одну секунду он буквально взбесился от того, что творили садисты. И тут же напал на ближайшего немца. Отобрал у того МП-40 и бесцеремонно расстрелял всех солдат противника, как собак.

Сказать, что Тяпушкин был в изумлении — это ничего не сказать. Он просто открыл рот, когда наблюдал, что творит застенчивый парнишка, ходя между телами подстреленных гитлеровцев и хладнокровно добивая их.

Однако это было ещё не всё — вершиной его удачливости и невесть откуда взявшегося умения стал бой с мотоциклистами, где он не просто перестрелял их всех из засады, а вначале самолично бросился на них с ножом.

Вот тут уже действительно было что-то совсем уж сумасшедшее.

Один! На пулемёты! Если кому рассказать, никто никогда, ни за что не поверит!

Но это была истинная правда, потому что всё происходило прямо на глазах у Тяпушкина и других бойцов. Безбашев всех немцев зарезал и пострелял — а потом, как ни в чём не бывало, сел отдыхать…

Спас ли он им всем жизнь? Да, конечно, спас! И не раз, включая бой в лесу, где он, вновь в одиночку, подавил пулемёт уничтожив и пулемётчика и несколько солдат врага. Если б не он, то врял ли им удалось бы уйти без потерь. Значит он опять всех спас и теперь они все ему должны. А долг, как известно, платежом красен, и потому Вячеслав Пантелеймонович поклялся, что сделает всё возможное, чтобы помочь Ваньку в трудную минуту.

Сейчас, когда с тех боёв уже прошло время, Тяпушкин мог досконально вспомнить как они происходили и в который раз восхититься удачливостью и умением этого отважного мальчишки.

— Автомобили? — шёпотом предположил Гринькович.

Я не ответил. Гул шёл с востока, и первые секунды разобрать в нём не удавалось ничего, кроме того, что его много. Потом ветер оттуда потянул сильнее, и сквозь гудение пробилось ржание. Одна лошадь, следом другая — и голоса тут же утонули в общем шуме.

«Ни одного выстрела, зато лошади, — отметил я. — Значит, там едут, и едут спокойно».

Ветер дунул ещё раз, и вместе с ним донёсся лязг, который ни с чем не спутаешь, если хоть раз слышал его вблизи.

— Это дорога, — сказал я вслух. — И по этой дороге едут не только автомобили и лошади, но и прут танки. Слышите характерный лязг гусениц?

Все чуть вытянули шеи, прислушиваясь, а Гринькович даже склонил голову набок.

Вскоре члены отряда согласились с моими выводами.

Планшет с немецкой картой так и остался у меня с той первой ночи в ельнике. Я расстегнул его, развернул карту на колене и нашёл то, что и так помнил: две линии на восточном краю листа и надпись «Rollbahn». Пока мы шли лесом, толку от карты не было никакого — сосны да ели, привязаться не к чему. Теперь же привязка нашлась сама и гудела впереди.

— Мы шли вот тут… — Я повёл пальцем от Шумилки на восток, потом вниз, вдоль оврага — на юг, и снова на восток. — Прошли километров пять-семь… Вряд ли больше… Значит, мы скорее всего где-то тут…

Палец остановился совсем рядом с двумя линиями.

Тяпушкин заглянул мне через плечо.

— Это та самая, как её… роль… бан?

— Она. Главная дорога у них, по ней снабжение идёт. Шоссе, можно сказать.

— Шоссе в лесу, — фыркнул тот. — Скажешь тоже.

— К ней мы и шли, — проигнорировал его возмущение я, складывая карту. — Посмотрим, что там делается, и будем думать дальше.

Гимнастёрки за ночь отсырели и липли к спине. Над носилками вилась мошкара, и Маша то и дело отгоняла её от лица Таранова сорванной веткой.

Политрук глаз не открывал.

Ноги, гудевшие ночью, к утру онемели и переставлялись сами, без моего участия. Тяпушкин заметно прихрамывал и на ходу бормотал что-то про немецкие сапоги, которые не на русскую ногу шили, явно не подумав. Если учесть, что ещё менее суток назад он эту обувь хвалил, то, можно сказать, за это время его взгляды на европейский продукт кардинально поменялись.

Носилки переходили из рук в руки. Ковалёв нёс свой край одной рукой, прижав простреленный локоть к боку, и когда пальцы у него на жерди начинали белеть, я молча становился рядом и забирал её. Он так же молча отдавал и шёл дальше налегке, пока рука не отходила.

Сидоренко шёл сам. Лицо у него было серое, глаза блестели нехорошим горячим блеском, и на кочках его заносило. Когда Гринькович потянулся взять его под локоть, Петя дёрнул плечом:

— Сам.

Маша разрывалась между ним и носилками. Поправит Таранову повязку, отгонит мошку — и уже снова рядом с Сидоренко, на полшага позади, чтобы успеть подхватить, если поведёт.

Солнце вставало прямо по курсу, и лучшего компаса нам сейчас не требовалось.

Чем ближе мы подходили, тем яснее гул распадался на части. Проступил скрип тележных колёс, потом донёсся обрывок немецкой команды, и снова заржала лошадь.

Лес начал редеть. Мох под ногами сменился травой и супесью, в стороне от нашего пути попалась свежая колея, глубоко вдавленная в землю, а за ней полоса поломанного молодняка: что-то широкое и тяжёлое прошло здесь напролом, не выбирая дороги: ясное дело, танк, и не один.

Я поднял кулак. Отряд опустился на землю у последней полосы кустарника, за которой начиналось открытое место.

Раздвинул ветки.

Дорога лежала внизу, под пологим склоном, — камнем добросить. И по ней шла колонна, у которой не было видно ни начала, ни конца. Справа она выползала из-за леса, слева в лес уходила, и сколько её прошло или оставалось там, за деревьями, можно было только гадать.

Разглядывал я её по старой привычке — по родам войск. Впереди, в облаке пыли, шли танки, и это их лязг мы слышали в лесу. За ними тянулась пехота: кто на телегах, кто в кузовах грузовиков. Солдаты ехали расстёгнутые, без касок, общались и смеялись на ходу, и на войну всё это походило меньше всего. Скорее на переезд табора.

Следом тянулась конная артиллерия. Тяжёлые упряжки тащили орудия на передках, ездовые покрикивали и щёлкали кнутами. Между подводами, обгоняя всех по обочине, то и дело проскакивала штабная машина с флажком на крыле или одиночный мотоцикл.

«Орднунг, — подумал я. — Идут как на параде. Даже охранения по сторонам не выставили».

Я знал, куда идёт эта колонна: через несколько дней немцы войдут в Минск, а дальше будет Смоленск и много чего ещё. И знал, что в Минске у Тяпушкина остались жена с дочкой, а Маша сама оттуда родом. Но говорить об этом я, конечно, не стал.

А по обочинам лежало то, что осталось от нашего отступления. Прямо под нами, у самого кювета, стояла сорокапятка с задранным в небо стволом. Замка в ней не было: кто-то из расчёта успел снять, прежде чем бросить орудие, и этого неизвестного артиллериста я мысленно зауважал. Левее, на той стороне дороги, в кювете лежала кверху колёсами наша полуторка, а вокруг неё по траве были раскиданы каски и вещмешки.

Немцы обочину не расчищали — просто объезжали, и всё.

Пролежали мы так с полчаса. За это время солнце поднялось над лесом и начало припекать, тени от кустов укоротились, но хуже всего было то, что у меня затекла нога, а шевелиться было нельзя: стоило качнуть ветку, и с дороги нас могли заметить.

— Фронт ушёл, — негромко сказал Тяпушкин, не отрывая глаз от дороги. — Нам его не догнать.