— Именно. Немецкие поисковые группы ищут тех, кто уходит в глушь. У дороги искать не станут.

— А если на шоссе они будут? — не сдавался тот. — Мы им прямо на дорогу и выйдем.

— До шоссе ещё топать и топать. И на само шоссе я выходить не предлагаю. Просто пойдём вдоль него, — ответил я.

Тяпушкин порылся в своём вещмешке, вытащил шоколад и галеты, после чего стал делить. Первой предложил Лапиной.

Та отказалась:

— Сначала раненым.

— Не только раненым, но и всем — в шоколаде много калорий, — сказал я. — На длинных переходах организм тратит быстрее, чем успевает восполнить, а тут — быстрые углеводы: уходят в кровь почти сразу и дают взрыв энергии. Жир растягивает этот подъём ещё на пару часов.

Все удивлённо на меня перевели взгляды.

А Тяпушкин прямо спросил:

— А это ты откуда знаешь?

Понимая, что брякнул что-то не то, тут же стал придумывать более-менее правдоподобное объяснение.

— В журнале прочитал. В сороковом наши учёные исследование сделали.

Вроде бы поверили, и больше на эту тему вопросов не последовало.

А я дал себе зарок: впредь следить за своим языком.

Таранов на несколько секунд пришёл в себя, огляделся и, увидев меня проходящего мимо, чтобы вновь из авангарда перестроиться в арьергард и провести разведку там, схватил за рукав:

— Вернулся? Где немцы?

— Уничтожены, — доложил я.

— Обстановка?

— Идём на восток. Преследования не замечено.

— Хорошо, — устало произнёс он и зашарил руками. — А свёрток где? Свёрток!

Я снял свой вещмешок и достал оттуда свёрток политрука:

— Вот.

— Ага… Хорошо… Не отдавай никому, пока я не скажу, — успокоился политрук и закрыл глаза.

— Хорошо, — сказал я, задумчиво убрал свёрток обратно и тут уловил звук. — Тихо, — сказал я, останавливая отряд. — Слушайте.

Все замерли. Даже Таранов на носилках перестал ворочаться.

Звук шёл с востока, куда мы и направлялись, — низкий, ровный гул, будто по земле движется что-то большое и зловещее. И этого «большого» и «зловещего» там было не просто много, а очень и очень много.

Интерлюдия. Тяпушкин

Вячеслав Пантелеймонович повидал на своём веку немало. С малолетства пошёл работать — куда отец пристроит, туда и шёл, — и до армии успел побывать и в подмастерьях у кузнеца, и на лесопилке, и извозчиком, и даже полгода при мельнице. Ремесло к ремеслу липло легко: руки у него были толковые, а гонору — самая малость, что при частой смене работы только на пользу.

В армию призвали в срок, как и всех. Отслужил положенное и вернулся на старое место — тогда он уже плотничал в артели, крыл крыши да чинил заборы по всей округе. Там же, под Минском, и встретил Нюру: она торговала на базаре молоком от соседской коровы, а он всё находил повод постоять рядом. Через год сыграли свадьбу, а ещё через два родилась дочь Вера. Жили небогато, но с голоду не пухли, и кусок хлеба в доме всегда был. Дом, семья, работа — и по новой, день за днём, год за годом, без особых событий, если не считать той радости, что иногда случалась — как когда Верка первое слово сказала.

Но в конце апреля этого года вся эта размеренность разом оборвалась. Пришла повестка: явиться двадцать восьмого на шестидесятидневные большие учебные сборы. Нюра всплакнула, но виду, что напугана, старалась не подавать, а сам он, если, сказать по совести, отнёсся к делу спокойно. О том, чтобы уклониться, тогда даже не думали — да и с чего бы: раз государство зовёт, значит нужно, а к тому же какое-никакое, а разнообразие в привычной жизни и даже, можно сказать, командировочное приключение.

Явился в срок, приписали в 312-й стрелковый полк — пополнение спрашивали как раз в его роту. У штабной палатки, дожидаясь распределения, обнаружил рядом двух своих земляков — Прохора, с которым когда-то вместе гоняли скот, и Юзика, чей отец работал в колхозе в соседней деревне. Земляки среди чужих лиц — это везде и всегда хорошо, ведь вместе не просто веселей, но и легче.

Сборы шли своим чередом: с утра — строевая и матчасть, днём — стрельбы и марши с полной выкладкой, вечером — чистка оружия и снова строевая, для верности. Кормили сытно, хоть и без изысков: на завтрак — перловая каша, забелённая ложкой сала, да чай с сахаром вприкуску; в обед — суп с той же перловкой и куском мяса на двоих, а на второе — картошка с подливой; на ужин — снова каша, иной раз с рыбой, а иной раз и пустая. Конечно, не домашняя солянка и не наваристый борщ со шматком говядины, но с голоду никто не пухнул.

Одним словом, нёс службу да посматривал на календарь — окончание сборов для него и его роты значилось 27 июня.

А последние дни, как назло, еле-еле тянулись.

«Ну ничего, скоро домой, к Нюре, к Верочке, за плотницкий инструмент, который заждался хозяина», — тешил он себя мыслями, отрывая очередной календарный листок.

Но на рассвете двадцать второго все эти планы рухнули.

Проснулись не от побудки, а от гула, к которому никто не успел прислушаться, прежде чем земля под казармой вздрогнула. Началась паника. Тяпушкин обувался уже под свист, от которого закладывало уши. Порядка не было ни в один час того страшного дня: приказы отменяли другими приказами, связь обрывалась, а те, кто ещё вчера уверенно командовал, теперь и сами не понимали, куда вести людей.

Происходящая вокруг вакханалия значительно усугубилась после ещё нескольких налётов и начавшегося вскоре артиллерийского обстрела. Двадцать третьего числа рота, от которой к вечеру осталась едва половина, отступала без ясной цели и даже без карты — знали одно: на восток, подальше от гула в небе и канонады орудий на земле, что ни днём, ни ночью не смолкали, ни на мгновение. Земляк Прохор в тот день ещё был рядом, шёл, привычно ворча, что зря поехали на сборы, и что лучше бы дома сидели. Юзик держался рядом.

Двадцать третьего их остатки — человек десять, вперемешку из разных рот, — пробирались лесом, надеясь выйти к своим. Но судьба в тот злополучный день сыграла с ними не добрую шутку — они наткнулись на немцев там, где их, по всем расчётам, быть было не должно, ведь это считалось глубоким тылом Красной армии. Пришлось спешно разворачиваться и уходить обратно в чащу.

В той же чаще, чуть погодя, они и увидели испуганного парня.

Пацан был молодой, неопытный, да ещё и городской. Было видно, что к таким суровым условиям жизни он не приучен и ему приходилось туго.

Однако он держался, правда, при этом полностью уйдя в себя и, казалось, потеряв интерес ко всему происходящему вокруг и к жизни тоже.

Решили взять с собой — лишний боец не помешает, а с карабином и подавно.

Так и присоединился, тихий и безучастный, ничего не просивший — разве что воды из фляги, да и то, когда предложили.

Вместе с ними в тот день пробивался и раненый немолодой уже политрук, с перевязанной головой. В те дни, кто из какой роты, никто уже не разбирал. Держаться группой в лесу оказалось надёжнее, чем в одиночку. Но и это не всегда помогало: немцы, судя по всему, устроили настоящую охоту на разбитые остатки частей — то тут, то там из подлеска бил огонь, и приходилось бросаться в разные стороны, кто куда успевал.

В одном таком броске и потеряли Прохора. Бежали через поляну, и уже на той стороне, у деревьев, обернулись — а его нет. Упал ли там, на открытом месте, или просто отстал и свернул в другую сторону — этого никто не видел. Вернуться бы и поискать, да поздно — сзади уже слышался лай чужих команд…

К ночи вымотались так, что валились с ног на ходу. Но понимали — спать нельзя, а потому вставали, шли, падали и снова вставали.

Под утро, в темноте, не досчитались Юзика. Кто-то помнил, что он был рядом, когда перебирались через овраг, а потом — уже нет. Звать вслух не стали: звук в предрассветном лесу разносится далеко, а значит, услышать и прийти могут те, кого совсем не ждёшь.

Немцы гнали их, по сути, всю ночь. К рассвету уставшие красноармейцы вышли к реке и тут же нарвались на солдат противника, которые их словно бы ждали.