Сидоренко опустил голову и, уткнувшись лбом в рукав, прошипел:

— Это что же делается-то…

Ковалёв аккуратно положил ему руку на здоровое плечо и вздохнул:

— Ничего-ничего… Живы будем — так дойдём.

Я отполз назад, за кусты, и махнул Гриньковичу, Ковалёву и Тяпушкину.

— Надо на ту сторону перебираться, — сказал я, когда они подползли. — Восток там. А здесь нам остаётся только двигаться вдоль колонны, пока не наткнёмся на кого-нибудь из этих.

— Но тут прям аншлаг, — покачал головой Гринькович. — Надо искать, где реже. И где дорога поуже.

— Уже нашёл.

Я показал левее. Там дорога спускалась в низину и сворачивала, и из-за этого изгиба колонну было видно недалеко. Место было что надо — с нашей стороны кустарник тянулся до самого кювета, а напротив, на той стороне, лежала перевёрнутая полуторка.

— По кустам подползаем к ближнему кювету, — стал разъяснять я свой замысел. — Тогда на открытом месте останется только сама дорога. Ждём, когда в колонне будет разрыв, и через неё. Как перебежим, на той стороне сразу за полуторку.

— С носилками быстро не перебежишь, — тут же сказал Ковалёв.

Он был прав. Группа движется со скоростью самого медленного, а самыми медленными у нас были носилки: бегом их не понесёшь, уронишь политрука — и неизвестно, встанет ли он после этого.

Только выбора у нас не было. Дальше по дороге карта показывала какую-то деревню, а за ней ещё одну. Обходить их означало делать такой крюк, на который сил уже не оставалось.

— Может, частями будем перебегать? — предложил Ковалёв. — Сперва двое налегке, займут тот кювет. Потом носилки. Потом остальные.

— Нет. Все разом.

— Это почему?

— Разрывов в немецких колоннах почти нет, — пояснил я. — Три группы — значит, ждать три разрыва и трижды подставляться. Так что все разом, все скопом. Маша с Петей бегут впереди, налегке. А за ними мы. Носилки несём вчетвером. Впереди Артём и Семён Романович, позади мы со Славой.

— А коль заметят? — спросил Тяпушкин.

— Чему быть, того не миновать. Если спалимся, тогда приводим в действие план, который у нас есть на случай обнаружения, — пояснил я.

— Это какой же?

— Берём ноги в руки и бежим вперёд, в лес, дальше от дороги. Не разворачиваться прямо на дороге, а доводить бросок до конца! Вы уходите, я прикрываю!

— А носилки? Ты ж сзади несёшь.

— Бросаю свой край. Втроём дотащите.

Тяпушкин хмыкнул, но спорить не стал.

Когда решили, вернулись к остальным. Сидоренко завалился на бок и отдыхал, рядом сидела Маша, а справа от неё лежал тяжело дышавший политрук с открытыми глазами.

Взгляд у него был мутный, никак не мог на мне сфокусироваться.

— Что… решили? — выдохнул он, вероятно, услышав наши переговоры.

— Переходим дорогу, Андрей Николаевич. Уходим на восток, — ответил я.

Тот долго молчал, и я уже решил, что он снова провалился в забытьё, но губы у него шевельнулись. Голос его хрипел:

— Хреново дело, сынки… Надо на северо-восток, в Осовец путь держать — там наш укрепрайон, немцам его так просто не взять.

— Осовец? — переспросил Тяпушкин и вопросительно посмотрел на меня.

Про эту крепость я кое-что помнил: располагалась она на болотах и ещё в Первую мировую выстояла против тех же немцев. А вот сколько она продержится теперь, память не подсказывала, как я её ни пытался встряхнуть. Про Брестскую крепость слышал не раз… А вот про Осовец — только в общих чертах…

— Делай, — сказал Таранов и закрыл глаза.

Спорить с политруком я не собирался — он прав. Если там большой укрепрайон, то немцы его так просто не захватят, а скорее всего — будут обходить. И тогда у нас будет шанс на воссоединение с нашими.

Да, я понимал, что мы с большой вероятностью всё равно окажемся в окружении. Но всё же мы будем не одни, а с армией. И это уже, мягко говоря, кое-что, ибо повышает шансы не только не быть застигнутым врасплох, убитым или захваченным в плен в любую секунду, но и просто — не умереть с голоду.

Я ещё раз развернул карту. Осовец на ней был — к северо-востоку, по ту сторону двух карандашных линий. Сложил, убрал в планшет и негромко сказал, ни к кому особенно не обращаясь:

— Если даже и Осовец, то нам всё равно на другую сторону.

К ближней канаве пробирались по кустам, волоча носилки по траве. Легли. Дорога была теперь в нескольких шагах.

Но необходимого нам разрыва не было. Колонна шла и шла. Одна машина проходила мимо и уходила вверх по склону, а из-за изгиба уже выползала следующая, за ней подводы, за подводами снова машины, и так нескончаемым потоком.

Мы лежали в кювете, и я чувствовал, как люди за моей спиной начинают нервничать. Кто-то ёрзал, а кто-то сквозь зубы поминал немцев и всю их немалую родню до седьмого колена. Солнце продолжало палить. Даже здесь, в тени кустов, стояла духота, и пот разъедал глаза.

А потом из-за поворота выкатилась телега, и за ней не показалось ничего.

Намечался разрыв, и, похоже, приличный.

— Приготовиться, — сказал я.

Проводил телегу взглядом, пока она не перевалила через пригорок, и махнул рукой.

Поднялись разом и, пригнувшись, рванули вперёд. Маша с Сидоренко выскочили на дорогу первыми. Мы вчетвером подхватили носилки и побежали следом — впереди Ковалёв с Гриньковичем, мы с Тяпушкиным позади.

Но на середине дороги мой напарник споткнулся. Нога у него попала в вымоину в полотне дороги, его повело в сторону, жердь выскользнула из пальцев, и носилки перекосило так, что Таранов съехал к самому краю.

И тут из-за изгиба донёсся нарастающий треск мотоцикла.

Я подхватил падающую жердь, крикнул Тяпушкину что-то нечленораздельное, и мы с ним одним рывком дотащили носилки до обочины. Ковалёв с Гриньковичем тянули спереди. Все вчетвером, вместе с носилками, мы скатились в дальний кювет, за полуторку, и тут же вжались в землю.

Таранов от тряски застонал. Маша, оказавшаяся рядом, тут же зажала ему рот ладонью.

— Тише… Тише… — зашептала она.

Одиночный, без коляски, BMW R12 выскочил из-за поворота. У водителя была видна сумка на боку, из чего можно было предположить, что это связной.

Я видел его в щель между кабиной перевёрнутого грузовика и землёй. Мотоциклист что-то сосредоточенно жевал на ходу и на обочину даже не глянул: так глубоко в своём тылу бояться ему было некого.

Треск прокатился мимо в нескольких шагах и начал удаляться. Мы лежали, пока он не стих совсем, и за эти секунды я успел пожалеть и о том, что повёл людей днём, и о том, что не взял себе передний край носилок.

— Надо было его шлёпнуть… — выдохнул Тяпушкин, так и не отдышавшись.

— Зачем? — не понял Гринькович.

— Так, а чего он жрёт, когда мы голодные? Проехал и даже не поделился.

Кто-то нервно засмеялся и тут же осёкся.

Маша уже склонилась над Тарановым: от падения повязка у него съехала на глаз, и открылась очень нехорошая рана. Девушка тут же принялась поправлять бинт.

— Ну чего, все отдышались? — осмотрев товарищей по несчастью, спросил я. — Давайте теперь немного в лес углубимся. Не в чащу, как раньше, но и не на виду будем.

За полуторкой начинался небольшой пологий подъём, а за ним березняк вперемешку с орешником. Носилки подхватили Ковалёв с Гриньковичем, и мы быстро втянулись под деревья.

Шум очередной колонны позади показал, что проскочили мы очень вовремя.

Стали углубляться в лес.

Но далеко не ушли — из кустов, что рядом с небольшим овражком, поднялись четыре фигуры.

— На землю! — рявкнул я и упал, уже ловя в прицел ближнего.

Рядом плюхнулся Тяпушкин. А вот остальные наши члены отряда так и остались стоять, хлопая глазами, разве что чуть выше подняли оружие.

Те четверо растерялись не меньше нашего. Винтовка была только у одного, у второго охотничье ружьё, а худой сутулый парень с краю почему-то поднял над головой топор.

Секунду никто ничего не делал. Потом тот, что с винтовкой, опустил ствол:

— Эй, мы свои…