Видя, что никто не стреляет, я привстал на колено, не выпуская его из прицела.

— Какие свои?

— Такие же, как и вы, — сдавленно ответил боец. Был он немолод, угрюм и зарос щетиной до самых глаз. И тут же добавил, уже со злостью: — Вы что, с ума сошли — средь бела дня через дорогу перебегать на виду у колонны⁈ Мы вот ночи ждём!

— Зачем? — поинтересовался я, поднимаясь и кивком приглашая Тяпушкина последовать моему примеру.

— Чтобы на другую сторону перебежать…

— Так я и спрашиваю: зачем? Что вам там делать? Там немцев больше, чем мух!

— Гм… А мы думали, там наши где-нибудь бой ведут, — вздохнул тот и покосился на носилки: — Это ваш командир?

— Секретная информация, пока не узнаем, кто вы и что вы.

Тяпушкин отряхнулся и отошёл на пару метров назад, встав за дерево.

«Молодец!» — отметил я в ожидании ответа на вопрос.

И ответ не заставил себя ждать.

— Мы… — Боец одёрнул гимнастёрку и выпрямился. — Ефрейтор Ярыгин. Кузьма Антонович. Триста семьдесят четвёртый стрелковый полк.

— Двадцать шестая дивизия? — уточнил Гринькович.

— Она.

— Соседи, значит, — протянул Семён Романович. — Мы из триста двенадцатого.

Ярыгин кивнул на своих:

— Это Серёга. А это Терентий.

Серёга оказался совсем молодым, вероятно, мне нынешнему ровесник. От каждого звука со стороны дороги он вздрагивал и оглядывался, а нож держал неловко: пускать его в ход ему явно не приходилось. Терентий был тот самый, с топором, — худой, сутулый, с запавшими щеками. Он сипло закашлялся в кулак, стараясь делать это потише, и, опустив топор, кивнул:

— Я.

— Мы в увольнительной были, — пояснил ефрейтор, не дожидаясь вопроса. — В субботу отпустили, а в воскресенье — вон оно как. Пока до части добирались, часть уже неизвестно где.

— А винтовка? — спросил я.

— В лесу нашли. И патронов при ней малость.

Я перевёл взгляд на четвёртого, который разительно отличался от троих красноармейцев.

Он всё это время стоял у берёзы, опустив ружьё стволами к земле. Был мужик старше остальных, лет пятидесяти, в стёганке, высоких сапогах, и выглядел заметно опрятнее всех нас, вместе взятых: выбрит, все пуговицы на месте. Двустволку он держал без всякой суеты, из чего можно было сделать вывод, что с этим ружьём прожил не один год.

— Дацкевич, — сказал он, заметив мой взгляд. — Игнат Степанович. Егерь здешний.

— Здешний — это откуда?

— Отсюда. — Он неопределённо кивнул куда-то себе за спину. — Дом там остался. Теперь у немцев.

Остальное рассказал Кузьма. Егерь наткнулся на них вчера в лесу, и те попросили его вывести их. Тот было согласился помочь, но потом впал в растерянность — оказалось, вывести бойцы его просили не куда-нибудь, а к своей части, что на юго-западе. Дацкевичу эта затея не понравилась, потому что он подозревал, что там уже может быть противник. Но спорить он не стал, однако на всякий случай повёл через леса и болота своими тропами. Шли по этой стороне вдоль дороги, а когда рассвело, залегли в кустах: переходить засветло егерь не позволил.

— А нас давно заметили? — спросил я у Дацкевича.

— С тех пор, как вы на той стороне по кустам ползать начали, — ответил он. — Я-то своих поглубже уложил, чтобы не видно было с дороги.

Я посмотрел на кусты, из которых они поднялись, и прикинул, каково это — уложить там троих, один из которых кашляет, а другой дёргается от каждого шороха. Выходило, что можно. Но только если очень хорошо знаешь, что делаешь.

«Грамотно, — отметил я. — К этому дядьке стоит присмотреться».

Егерь, похоже, думал обо мне то же самое.

Мы стояли напротив них, грязные и голодные, и разглядывали друг друга без особого доверия, но и без злобы. Один только Дацкевич выглядел отдохнувшим, одним словом — егерь, который привык передвигаться по пересечённой местности.

Голоса разбудили Таранова. Он зашевелился на носилках, и Маша помогла ему приподняться на локте. Политрук обвёл новых людей мутным взглядом и остановил его на Кузьме.

— Кто такие?

Голос у него был слабый, но спрашивал он так, что отвечать хотелось по форме.

— Ефрейтор Ярыгин, товарищ политрук! — Кузьма вытянулся и оправил гимнастёрку. — Со мной двое бойцов и егерь, местный.

Таранов помолчал, разглядывая их, и стал спрашивать — а они отвечали, и никто не подумал спросить в ответ. Красноармейцы признали единоначалие и командира.

Потом рука у политрука подломилась, и Маша осторожно опустила его обратно на носилки.

Ярыгин только теперь разглядел меня как следует. Взгляд его прошёлся по моему лицу, задержался на немецком оружие и снова вернулся к лицу. Что он видит, я понимал прекрасно: молодой, щуплый, с фрицевской машинкой на груди, а раскомандовался. Кузьма коротко глянул на Серёгу и буркнул себе под нос:

— Ишь ты…

Егерь Дацкевич разговоры разговаривать не стал.

— На восток отсюда не пройти, — сказал он, обращаясь не то ко мне, не то к политруку, который уже снова лежал с закрытыми глазами. — Дальше по всем дорогам немец идёт. А на запад идти вообще глупо — там точно враги. — Он с укоризной покосился на Кузьму, и тот отвёл глаза: поход на юго-запад, выходит, был его затеей. — Идти надо южнее. Там глушь и топи: немец туда не суётся, а оттуда уже можно пробовать повернуть на восток.

Я достал карту. Егерь и Кузьма подошли ближе.

— Трофейная? — догадался егерь.

— Ага.

Южнее дороги, там, куда показывал Дацкевич, на карте было аккуратно выведено «Sumpf», а рядом «unpassierbar».

— Болото, — перевёл я. — Непроходимо. Для машин.

— Для машин, — согласился егерь. — А человек пройдёт, если знает где.

— Погоди, — вмешался Гринькович и обратился ко мне. — Вань, ты ж сам говорил: у дороги держаться надо, а в глушь не лезть. Немец, мол, в глуши и ищет.

— Говорил, — кивнул я. — У дороги мы держались, чтобы до неё дойти. Дошли. А прямо на восток здесь не пустят, сами видели. Обойдём южнее, как местный товарищ предлагает, и повернём.

Гринькович пожевал губами, посмотрел на карту, потом на егеря и махнул рукой:

— Ну, южнее так южнее.

Двинулись от дороги вглубь, оставляя её позади и забирая к востоку всякий раз, когда лес это позволял. Дацкевич пошёл первым, не дожидаясь, пока его об этом попросят.

Идти большой группой оказалось и легче, и быстрее. А всё потому, что переносчики носилок теперь менялись чаще: все четверо без разговоров подменяли старую группу и брались за жердь.

Жара набирала силу. Гимнастёрки снова промокли насквозь, воздух под деревьями стоял неподвижно, дышать было тяжело. Но радовало одно — мошкара, донимавшая нас с утра, куда-то попряталась, и мы перестали колотить себя ладонями.

— Не забываем меняться, — напомнил я, отдав жердь Ковалёву.

Где-то в середине растянувшейся цепочки негромко, но так, чтобы было слышно, проворчал Кузьма:

— Мальчишка командует…

— Этот мальчишка сегодня ночью в одиночку пулемёт снял, — не оборачиваясь, отозвался Тяпушкин. — А ты где был, ефрейтор?

— Ты мне не тычь, — вскинулся Кузьма. — Я по званию…

— По званию ты в увольнительной, — огрызнулся Слава.

— Тихо оба, — остановившись, сказал я и напомнил: — Мы не на прогулке.

Перепалка оборвалась, но спиной я чувствовал, что для Кузьмы она не закончилась.

«Пусть ворчит, — решил я. — Лишь бы шёл».

Маша пару раз оглянулась на кашель Терентия, а потом пристроилась рядом с ним, послушала, как он дышит, и нахмурилась.

К полудню лес вывел нас к дороге. На этот раз к обычной лесной грунтовке, разбитой колёсами, с глубокими колеями, в которых засохла грязь. Уходила она на восток.

Мы с егерем переглянулись. Это была первая за день возможность повернуть туда, куда нам было нужно. Решили идти вдоль неё лесом, не выходя на открытое место.

Шли, может, с четверть часа, когда впереди застрекотала сорока.

Дацкевич остановился. Не говоря ни слова, взял меня за рукав и кивнул вперёд. Про сорок я кое-что слышал ещё в той жизни: сорока трещит, когда видит зверя или человека. Зверь по дороге среди бела дня ходить не станет.