— Тогда давайте поедем на юг и уже там попробуем найти неохраняемый мост, — предложил Кузьма.

— Бензин может закончиться, пока кататься будем, — поморщился Зубров и, глядя на карту, произнёс себе под нос: — Так что же нам делать?

Я тоже задумался, а потом сказал:

— Предлагаю брать малый мост

— Брать? — удивился Зубров и посмотрел вдоль кузова, на ноги в бинтах. — Кем брать-то⁈ Ты ж сам сказал, что рядом деревня, а в ней немцы.

— Во-во, там их, может, рота стоит, — подал голос Гусев.

— Может, и рота, — согласился я. — Но вот только та рота она, как вы заметили, не у моста. А у моста всего трое.

Зубров поднял на меня глаза:

— А если больше?

Я пожал плечами.

— И я, и Гринькович, видели троих. Но на всякий случай, надо посмотреть вблизи.

— Как ты предлагаешь это сделать?

— Очень просто — подойти к реке, якобы за водой и всё рассмотреть.

— Опасно. Вдруг раскроют?

— С чего бы это? Мы ж в форме немецкой и документы есть, — парировал я.

Командир вновь задумался, а потом спросил:

— Кто пойдёт?

— Давайте, наверное, я и Слава Тяпушкин, если он не против. Двое немцев за водой — дело обычное, на них — то есть, на нас, никто и не посмотрит.

— А чего не я? — спросил Гринькович.

— Ты за рулём, — сказал я и пояснил. — Мы со Славой будем у моста, а машину, кроме тебя, вести некому.

— Так и сделаем, — сказал Зубров и Тяпушкин стал переодеваться.

Маша протянула ему канистру. Воды в ней оставалось на донышке.

Слава умылся, и надел форму. Дыру от ножа на боку прикрыл ремень винтовки, и он потрогал её пальцем, после чего пошутил:

— Продувает.

От березняка к речке спускалась заросшая лощина. По ней мы и пошли. Не прятались, но и на глаза не лезли.

Шли минут двадцать. Овражек вывел нас к берегу шагах в двухстах выше моста. Там в воду уходили дощатые мостки — с них немцы брали воду и полоскали бельё. Отсюда были видны и пост, и деревня.

Пока Тяпушкин спускался с канистрой к воде, я встал за иву и показательно зевнув потянулся.

Жандармы нас заметили. Покосились на мостки и отвернулись. У старшего, того, что опускал шлагбаум, на груди висел пистолет-пулемёт, у второго был карабин. Возле будки стоял мотоцикл с коляской.

Подъехала ещё одна повозка. Её остановили, жандармы вдвоём прошли к задку и откинули рогожу. Часовой, как и прежде, остался у шлагбаума.

В это время в деревне, во дворе большого дома дымила полевая кухня, и солдаты таскали к длинному столу лавки.

На мостки спустились двое немцев в майках, умыться. Мы с Тяпушкиным набирали воду рядом. Один из немцев, растираясь полотенцем, торопил другого:

— Beeil dich, in einer Stunde gibt’s Abendessen!

«Шевелись, через час ужин», — перевёл я про себя.

Тяпушкин увидев их вначале опешил, и словно бы завис, но потом взял себя в руки и чуть улыбнувшись, молча кивнул им, как свой. Немцы кивнули ему в ответ и поднялись наверх.

«Через час они всей деревней высыплют во двор принимать пищу, — подумал я. — Тогда там будет слишком много глаз. Значит, надо успеть раньше».

Обратно мы шли той же лощиной. Полная канистру несли по очереди. Как только вернулись, Маша сразу же забрала у Тяпушкина воду и понесла её к раненым.

Я доложил Зуброву, после чего сказал:

— Товарищ лейтенант, если мы решаем перебираться на другую сторону, то делать это надо сейчас — пока немцы не сели ужинать. Потом будет сложнее и опаснее.

— Что предлагаешь?

— Мы со Славой опять идём за водой и подходим к посту. Слава встаёт у часового, я у будки. Как будем подходить, я сниму пилотку и вытру лоб. Это будет вам условный сигнал. Тогда пусть Семён Романович выезжает. — Я повернулся к Гриньковичу: — Как подъедешь, бумаги отдашь и сам веди их к заднему борту. Жандармы пойдут смотреть кузов. Там мы их и возьмём в оборот.А ты, — я повернулся к Тяпушкину, будешь стоять невдалеке от часового, якобы уронив канистру. Как услышишь, что я громко сказал «Делай!», то сразу и в ножи. — Посмотрел на Зуброва. — Что скажите?

— Вроде толково, — хмыкнул тот, а потом кивнул: — Так и поступим. Сам смотреть буду, с опушки и знак твой не пропустим.

Я отдал ему бинокль. Машину подогнали ближе и у заднего борта с винтовками и примкнутыми штыками посадили Кузьму, Бабкина, Мельникова и Дацкевича.

— Я сам постараюсь управиться, — сказал я им. — Но если не получится и вам придётся присоединиться, то атакуем только в рукопашной без стрельбы. Помните — один выстрел, и сюда сбежится вся деревня.

Кузьма молча кивнул.

Гринькович глянул на часы.

— Без двадцати десять.

— Успеем.

Разлив воду по фляжкам, с пустой канистрой мы с Тяпушкиным снова спустились в овраг и направились к речке.

Жара к вечеру так и не спала. В лощине не было ни ветерка, над осокой висела мошкара, а китель лип к спине. Когда приблизились, на нас вновь не обратили внимания. Набрали воды, и неспешно пошли вдоль берега к мосту, как солдаты, которые возвращаются к своим и никуда не торопятся. Я снял пилотку, вытер лоб, сорвал травинку и, сунув её в зубы, начал негромко насвистывать незатейливый мотив.

В то время как мы подошли к будке, грузовик уже подкатил и встал перед жердью. Мотор работал на холостых. Гринькович в кителе унтера, застёгнутом до горла, высунул в окно путевой лист. Под козырьком кепи у него блестел пот.

Жандарм взял лист, пробежал глазами и поднял голову.

— Und der Granatwerfer?

«А миномёт?»

— Hinten, — буркнул Гринькович.

«Сзади».

Немецкого у Семёна Романовича, по его же словам, было на тройку, но на одно слово хватило.

Жандарм кивнул на кузов, мол, показывай. Гринькович вылез из кабины и пошёл к заднему борту. Жандармы двинулись за ним, второй на ходу дожёвывал что-то и вытирал пальцы о штаны. Часовой остался у шлагбаума, Тяпушкин к этому времени подошёл ближе и уронил канистру.

Я же увязался за жандармами, сделав самое восторженное лицо, на которое только был способен:

— Herr Unteroffizier! Herr Unteroffizier! Wie kommt man eigentlich zu euch? Ich will auch russische Saboteure fangen!

«Господин унтер-офицер! Как к вам перевестись? Я тоже хочу русских диверсантов ловить!»

Старший даже не обернулся.

— Halt die Klappe und verschwinde!

«Заткнись и проваливай!»

Но ни затыкаться, ни проваливать я не стал, остановившись от них в паре метров.

За грузовиком нас никто не видел: ни часовой у шлагбаума, ни немцы в деревне. Жандармы стояли у заднего борта. Гринькович остановился сбоку, и очевидно, понимая что сейчас произойдет, смотрел в землю. А неизбежное действительно вот-вот должно было случится.

Второй жандарм отстегнул ремни и откинул брезент.

Из темноты кузова на него смотрели стволы.

От увиденной картины те буквально замерли. Это было совсем ненадолго — буквально на миг, на одно мгновение, на один вдох.

Но мне этого хватило с лихвой и я, крикнув Тяпушкину:

— Делай! — ударил ножом стоящего передо мной жандарма.

Нож вошёл тому в спину, между лопаток. В ту же секунду я выдернул его и на развороте достал второго — по горлу, пока тот ещё только поворачивал голову на мой голос. Тот захрипел, схватился за шею и стал оседать на землю.

Крикнуть не успел ни тот, ни другой.

Я выглянул из-за кузова.

Часового у шлагбаума не было. Тяпушкин стоял у перил и медленно опускал того на доски.

Из кузова уже тянулись руки. Кузьма с Бабкиным подхватили жандармов под мышки и одного за другим втащили под брезент.

— Семён Романович, — сказал я, — помоги Славе.

Гринькович сглотнул и побежал к перилам. Вдвоём они подхватили часового за руки и за ноги, донесли до машины, и его тоже закинули в кузов. Канистру с водой я подал туда же.

Всё заняло меньше полминуты. Во дворе большого дома по-прежнему раздавались весёлые голоса и звякали миски.

Тут у реки возле кустов обнаружился немецкий мотоцикл с коляской.