С этими мыслями я перехватил МП-40 за ствол, хорошенько размахнулся и швырнул его подальше в болото. Он плюхнулся в жижу и тут же ушёл на дно.

— Списал, — констатировал стоящий рядом Гринькович, а потом шмыгнул носом и добавил: — Правда, без акта.

Двинулись догонять своих. Под ногами пружинил всё тот же мох, и следы на нём почти сразу расправлялись. И это тоже было нам в плюс, ведь найти немцам нас будет сложно.

Минут через двадцать Дацкевич остановился у двух старых берёз. Огляделся, а потом кивнул в их сторону:

— Здесь. Тропы не видно. Поэтому пойдём на ощупь, с шестами.

— Здесь, так здесь, — кивнул Зубров и сразу распределил, кто как пойдёт: — Дацкевич первым. Безбашев, замыкаешь.

Одну из длинных жердей, нарубленных у двуколки, егерь взял себе, вторую протянул мне.

— Если кто провалится, — сказал он, — жердь кладут поперёк ямы, концами на две кочки, ложатся на неё животом и тянут человека. Жердь держит, и сам в трясину не уйдёшь.

— Давай быстро проверим, — предложил я и прошёл вперёд.

Две кочки миновал спокойно. Третья выглядела тоже вполне надёжной и плотной. Я упёр в неё шест, перенёс вес, и кочка чуть просела. Больная нога не удержала, и я ушёл в трясину по колено. Та обхватила сапог и потянула вниз.

Дёргать ногу не стал. Положил шест поперёк, на эту кочку и на соседнюю, после чего лёг на него грудью, чтобы вес ушёл на две опоры. Потом стал медленно тянуть ногу на себя и вверх, поворачивая стопу. Сапог чавкнул и нехотя вышел. Я выполз обратно на твёрдое и сел.

— Видали? — спросил Дацкевич у всех разом. — Вот так.

— Товарищ лейтенант, разрешите доложить, — подал голос Бабкин. — Болото Безбашевым проверено. Но держит не везде.

Кто-то усмехнулся. Я выжал штанину и ничего не ответил, ибо и отвечать было нечего — доложил Бабкин верно.

Дацкевич нахмурился, а потом стал показывать.

— Шест вперёд, — объяснял он, не оборачиваясь. — Держит — значит ступай. Не держит — ищи другую кочку. С кочки не сходить. Идти нужно только по кочкам и след в след.

Сидоренко стоял ближе остальных и слушал, не сводя с егеря глаз.

— А если упаду? — спросил он сипло.

— Не дёргаться. Лечь на спину, раскинуть руки и звать.

— Понял.

— Вот и хорошо, что понял, — кивнул Дацкевич и обратился к Зуброву: — Напоминаю: я тут мальчишкой ходил, с отцом. Тропа могла уйти. Так что ручаться не буду.

— Веди, — ответил лейтенант. — Всё равно у нас другого выхода нет.

Напоследок егерь набрал охапку сухих веток и раздал их бойцам, которые будут идти за ним.

— Это вешки. Будем их ставить, чтобы идущие следом видели куда ступать и чтобы самим понимать откуда пришли.

Логика была понятна, но так как я шёл последним, то уточнил:

— Снимать за собой будем?

Зубров задумался и покосился на егеря.

Тот тоже немного подумал, а потом сказал:

— Не будем. Оставь. Вдруг пригодится. Они ж в глаза не бросаются: ветка как ветка. — Он воткнул первую вешку и выпрямился. — А если немцы их всё же найдут и полезут по нашим вешкам, я их потом так переставлю, что утонут.

«Хорошая идея. Запомню», — отметил я, и отошёл в сторону, пропуская бойцов.

Отряд стал входить в болото. Я двинулся замыкающим напоследок оглянувшись на зелёный лес. Далеко позади, между кустами, мелькнула гнедая. Я постоял пару секунд, а потом развернулся и двинулся следом.

Когда мы чуть углубились, нас сразу атаковали комары. Но ветки, пока не отойдём от края срывать было запрещено. Отмахивались руками.

Шли след в след, с шестами, ступая туда, где виднелась вешка. Туман стоял выше головы, и я то и дело поглядывал наверх.

«Пока туман, нас не видно ни с берега, ни сверху, — думал я. — А сойдёт — будем как на ладони. Поэтому нужно уйти от края леса как можно дальше».

Пробиваться было тяжело: ноги то и дело проваливались в трясину. Впереди меня шли Терентий и Кузьма, а перед ними — Тяпушкин. Минут через двадцать пути, я увидел, как Тяпушкин оступился и провалился одной ногой в трясину, после чего выдернул её рывком, хотя Дацкевич это запрещал. Нога-то вышла нормально, но уже без сапога.

— Стой! — Слава развернулся, нагнулся и полез рукой в трясину чуть не по плечо. — Куда ж ты от меня убежал⁈

Цепочка встала. Кузьма и Терентий замерли на своих кочках, а впереди, в тумане, кто-то обернулся на окрик.

Вячеслав лёг на кочку и орудовал руками в жиже, сопя от натуги. Вытащил горсть чёрной грязи, стряхнул её и полез снова, ещё глубже. Мы стояли и ждали, а тот всё пытался отвоевать у болота свою обувь.

И к сожалению у него это никак не получалось.

— Сейчас! Сейчас! — бубнил он шуруя руками.

По цепочке пришёл вопрос от командира: «Что случилось?»

— Да сапог я потерял, — пожаловался боец. — Новый…

Вскоре пришёл однозначный приказ: «Продолжить движение».

— Так это… а как же я без обувки-то? — удивился Слава, растерянно крутя чумазой головой.

— Брось, — сказал я. — У немцев новые возьмёшь.

— Как бросить⁈ Он же почти новый!

— Брось, говорю. Отряд задерживаешь и людей нервничать заставляешь. Так что пока двигай так, а дальше чего-нибудь придумаем.

Тяпушкин пошарил ещё раз, вытащил руку, досадливо махнул ею и, опустив голову, заковылял в одном сапоге и одной портянке дальше.

На кочкарнике, где под ногами пружинило, но держало, Зубров дал команду: «Привал!».

Но не успели мы расположиться, как из глубины болота, с той стороны, куда мы шли, донёсся низкий гул, похожий на мычание быка стоящего где-то очень далеко.

Все замерли, а кто-то потянул с плеча винтовку. Я и сам перехватил шест, как дубину, и только потом сообразил, что бить тут некого.

— Это что, немецкая техника? — спросил Бабкин. — У них что, есть такая, которая по болотам ездит?

— Нет. Это выпь, — ответил Дацкевич и пояснил: — Птица.

Гул повторился, но на этот раз никто уже не отреагировал.

Отдохнув немного, продолжили путь.

Через полчаса Дацкевич вывел нас на твёрдый пятачок посреди болота и остановился. Члены отряда сбились в кучу и ждали. Ждали долго.

По твёрдому, можно было обходить людей, и я пошёл вперёд — узнать, в чём дело.

Увидел стоящего в задумчивости Дацкевича.

Тропа здесь раздваивалась. У развилки торчала старая коряга: вывороченный пень корнями вверх, вдвое выше человека. Старых вешек дальше не было.

Егерь смотрел то налево, то направо.

Увидев что я подошёл он ткнул шестом влево. Палка прошла мох целиком и ушла в воду.

— Дна нет, — сказал он. — Сверху мох, под ним вода. Ступишь — и с головой.

Потом он попробовал вправо. Здесь шест упёрся в твёрдое на ладонь ниже кочки. Но только вот одна кочка — это был не показатель. Тем более, что в нескольких шагах всё тонуло в тумане и что за ним скрывается мы не видели.

Я ухватился за корни и полез на корягу. Сверху стало видно дальше, и вдалеке, по правую руку, я разглядел макушки берёз.

Бабкин стоял внизу и смотрел на меня.

— Справа деревья, — сказал я. — А раз они растут, значит, земля там твёрже.

— Где? — Бабкин вытянул шею. — Ничего не видать.

— Снизу не видно. Залезь сюда и глянь.

Боец вскарабкался ко мне на корягу и присвистнул:

— Точно, берёзы!

После этого доложили Зуброву. Тот выслушал Дацкевича, потом меня и молча показал палкой вправо.

Я вернулся в хвост, и занял своё место за Терентием.

Того по-прежнему знобило, но он не отставал от Кузьмы ни на шаг. Я шёл, как положено, в нескольких кочках позади.

Вероятно, чтобы хоть как-то отвлечься, он заговорил со мной постоянно оборачиваясь:

— Безбашев. Вань. А ты болото раньше видал?

— Видал, — ответил я и добавил: — Под ноги смотри.

— Да смотрб я… так значит видал?

— Говорю ж: видал!

— А я нет. У нас под Тамбовом таких болот нету. Поля кругом да овраги. Я думал, болото — это лужа большая. А тут идёшь и ни конца ни края — не знаешь, где можно наступать, а где провалишься. — Он помолчал, но вскоре заговорил снова: — Я тебе не рассказывал: у меня есть сестрёнка младшая. Месяц назад написала, что осенью замуж пойдёт. Велела приехать, чтоб я её и отдавал: отец-то у нас помер. Я обещал что приеду. Как думаешь, к осени война закончится?