— Смотри, Вячеслав, — сказал он, не слезая. — Эту рукоятку крутишь на себя — газ. Левой рукой жмёшь — сцепление. Передачу вот этим рычагом. Остальное само пойдёт.

— Само… Гм… ну будем надеяться, — хмыкнул тот и полез в седло.

У него мотор схватился только со второго раза. Мотоцикл прыгнул вперёд, вильнул, и, едва не снеся дровяник, выскочил со двора на улицу. Тяпушкин сидел в седле, растопырив локти, и что-то орал, вероятно делясь впечатлениями от езды. Но за рёвом слов было не разобрать.

Гринькович поехал следом.

Мотоциклы протарахтели по улице, за крайними избами свернули на юг и ещё долго были слышны, удаляясь.

«Отлично! Пусть вся округа знает, куда они уехали».

Со сбором трофеев к этому времени уже управились. Винтовки убитых немцев разобрали освобождённые.

Я заглянул в избу. Рама в окне на задней стене была выбита, на полу блестело стекло. На столе остались хлеб и открытые банки консервов: немцы ужинали, когда мы начали. Юдин стоял у стола с краюхой в каждой руке, и рот у него был набит.

— По куску, — сказал я. — Остальное с собой, некогда.

Одну краюху я забрал и отдал Лукину.

Тот взял хлеб, повертел в руках и сунул за пазуху.

— Потом, — сказал он, морщась. — Мутит что-то. Отбили мне всё, гады…

Юдин хотел что-то сказать, но с набитым ртом не смог.

На лавке у окна лежала немецкая аптечка, железный ящик с красным крестом на крышке, а рядом горкой перевязочные пакеты. Полозов взял ящик, поправил очки и прочитал надпись на крышке по-немецки, без запинки:

— Verbandkasten. Перевязочный ящик по-нашему.

Его неплохой немецкий я тут же отметил в памяти, забрал у него аптечку, пакеты и уложил в вещмешок.

— Санинструктору отдам.

Со двора уходили, когда полыхающая крыша сарая уже провалилась внутрь. На выходе Зубров покачнулся и ухватился за плетень. Я подставил было плечо, но он отстранился и выпрямился сам.

— Как вы здесь оказались? — спросил он.

— Пришли посмотреть, товарищ лейтенант. Политрук Таранов, наш командир, дал приказ провести разведку. А дальше действовали по ситуации.

Зубров оглянулся на догоравший сарай.

— Только разведали, значит… — Он помолчал. — Спасибо, боец.

За плетнём я свернул в огород, туда, где в ботве лежал Серёга. Лежал он на спине, как я его оставил, и МП-40 был у него под рукой.

— Его надо забрать с собой. И похоронить, как положено, — сказал я.

Зубров остановился рядом и негромко произнёс:

— Живых бы вывести. Ему мы уже ничем не поможем.

— Тут не оставим, — сказал я, поднял ПП, передал его лейтенанту и стал собираться с силами, чтобы закинуть тело бойца на плечо.

Но Зубров остановил меня.

— Полозов, Юдин, берите вдвоём, — скомандовал он. — Безбашев, раз у тебя нога больная, пойдёшь замыкающим.

Полозов расстелил на грядках прорезиненный плащ мотоциклиста, выброшенный из коляски, и вдвоём с Юдиным они переложили на неё Серёгу.

Ветер тянул дым от сарая через огороды к лесу. Над картофелем он стлался низко и густо, так что плетня было уже не разглядеть.

— В дым, товарищ лейтенант, — предложил я. — С остальных домов нас в нём не увидят и тогда не поймут в какую именно сторону мы направились.

Бывший пленный командир согласно кивнул и повёл людей прямо туда.

Шли бороздами, пригнувшись. Я шёл последним и то и дело оборачивался на деревню. Голень при каждом шаге отзывалась тупой болью, и хромал я всё сильнее.

За огородами перешли полевую дорогу и спустились в русло. Идти стало проще, потому что ивняк скрывал нас с обеих сторон.

Вскоре со стороны деревни донёсся шум мотора. Звук движка был мощный с рычанием и на мотоциклетный не походил. Потом он смолк. Еле слышно лязгнуло железо, будто откинули борт, и до нас долетели чуть различимые крики команд.

Бабкин с Лукиным остановились и обернулись.

— Не стоять, — поторопил я. — Идём.

«Если пойдут по огородам, могут догнать, — прикидывал я, перехватывая оружие. — Тогда придётся принять бой. Эх, только бы не по огородам…»

Крики у сарая стихли довольно быстро. Мотор взревел снова, а потом он стал затихать, удаляясь на юг — туда, где в пыли остались следы мотоциклов.

«Клюнули», — подумал я.

И оказался прав.

Звук с каждой секундой удалялся всё дальше и дальше, а вскоре стих совсем.

Русло ушло под деревья. Здесь было тенистей, и шагать стало легче. Юдин начал отставать, а потом вообще остановился.

— Нога у меня, — пожаловался он. — В сарае ещё подвернул. Не могу я больше, ребята, хоть режьте.

— Можешь, Юра, — отозвался Полозов, шагавший впереди. — Не ты один тут больной и раненый. Тот же товарищ Безбашев, что спас тебя, погляди, тоже хромает. И ничего — Идёт. И ты иди! Стисни зубы и иди!

Юдин устало вздохнул и, опустив голову, пошёл дальше.

Когда впереди показался бруствер, я вскинул МП-40, но сразу опустил. Из-за земляной насыпи поднялся Дацкевич с двустволкой в руках.

— Дым увидал, — сказал он вместо приветствия и показал на небо.

Мы оглянулись. Над деревней, что осталась у нас за спиной, стоял серый столб.

Игнат Степанович перелез через бруствер к нам, окинул взглядом освобождённых и задержал его на плаще.

Зубров назвался.

— Дацкевич, — ответил егерь, и на этом знакомство кончилось.

Полозов с Юдиным опустили Серёгу на песок. Чуть отошли в сторону, и присели сами.

Ждать пришлось недолго. Справа, в лесу, хрустнула ветка, и к руслу вышли Гринькович с Тяпушкиным.

— Бросили? — спросил я.

— В овраге, — ответил Гринькович. — Вячеслав свой первым туда загнал. Сам, без моей помощи.

Тяпушкин спустился, плюхнулся на песок и взялся за сапог.

— Туда на мотоцикле, обратно пешком, — пожаловался он. — А сапоги, между прочим, для пешего хода больше не годятся. Они у меня теперь для езды. И кстати, заметили, я их сменил на новые. — Он вздохнул: — Может эти не будут натирать?

Семён Романович забрал у Юдина его конец ноши. Тот уступил без спора.

Дацкевич поднялся первым и повёл нас по руслу через луг.

Тяпушкин дождался, пока я с ним поравняюсь, и пошёл рядом, подстраиваясь под мою хромоту. Какое-то время он молчал. Впереди Гринькович с Полозовым несли Серёгу, с края плаща свешивалась его рука. Я смотрел на неё.

— Не грызи себя, — сказал Тяпушкин.

— Я не грызу. Просто жалко пацана.

Сделав по дороге ещё один небольшой привал, вскоре добрались до места расположения отряда.

Поняли мы это, когда увидели поднимающегося из-за ели Ковалёва, с карабином в здоровой руке. Узнав нас, он опустил ствол и отступил в сторону, пропуская.

В ельнике нас ждали, и кто мог, поднялся. Терентий, увидев, кого несут, ошеломлённо уставился на Серёгу и прошептал:

— Серёга… Как же это⁈

Потом взялся за край плаща. Так и шёл рядом, пока Серёгу не опустили под елью. Только тогда он разжал пальцы и отошёл, давя кашель в рукав.

Зубров знал, что командир нашего отряда ранен и находится на носилках, а потому, сразу его заметив, оправил гимнастёрку и подошёл к нему.

— Товарищ политрук, лейтенант Зубров, 315-й стрелковый полк. Освобождены из плена…

Он доложил, кого вывели и откуда. Таранов слушал, не перебивая. Когда лейтенант замолчал, он ответил:

— Политрук Таранов… Ранен… но пока командую.

Зубров постоял ещё немного и опустился на корень у изголовья.

Я подошёл следом.

— Товарищ политрук, разрешите доложить. Приказ я нарушил: немцы подожгли сарай, ждать было нельзя. Пятерых вывели. Серёга погиб.

Таранов кивнул и прикрыл глаза.

Я отошёл, понимая, что Таранов возможно о подобном приказе, из-за тяжёлой раны, может и вообще не помнить, полностью поглощенный болезнью. А Маша тем временем уже ходила от одного освобождённого к другому и нет-нет да косилась туда, где лежал Серёга. Бабкину она осторожно закатала обгорелый рукав, глянула на кисть и покачала головой.

— Бинтовать не стану, пусть подсыхает. И в грязь её не суй.