На свету он повалился на землю и долго не мог продышаться. А из дыма, спотыкаясь, уже вываливался ещё один. Лицо у него было разбито, глаза ошалелые, и на меня он смотрел, не понимая, кто я такой.

Рукав его гимнастёрки тлел, но боец этого не замечал: стоял, согнувшись пополам, и хватал ртом воздух. От плетня к нему уже кинулся Гринькович. Семён Романович схватил его за локоть, сбил огонь ладонями и прижал рукав к земле. Парень охнул и лишь тогда понял, что горел.

От избы подоспел Тяпушкин. Вдвоём мы нырнули обратно в дым и выволокли ещё одного — того, кто сидел у самой створки, привалившись к ней спиной. Встать сам он не мог: правая нога под ним подламывалась. Тяпушкин подхватил его под руку и повёл подальше от огня, к плетню.

Тем временем первый, которого я вытащил, опустился на колени и зашарил ладонями по земле. Он изо всех сил щурился, и лицо у него было растерянное. Наконец у самых ворот, среди тлеющих клочьев соломы, что сыпались с крыши, он нащупал очки. Поднёс их к лицу, повертел — стёкла уцелели.

Протерев очки о подол гимнастёрки, он нацепил их на нос, поднял голову и первым делом увидел меня.

— Теперь вижу, кто нас спас. Вы хромаете.

Я глянул вниз. Голень действительно разболелась всерьёз.

— Я красноармеец Полозов, Вячеслав, — представился очкарик. — А вы?

— Тёзка! — влез Тяпушкин и чуть не выронил бойца, которого уводил под руку.

— А я Иван. — Я повернулся к воротам, где в дыму ещё кто-то копошился. — Прошу всех на выход. И побыстрее, пока немчура не вернулась…

Последний вышел сам, держась рукой за косяк. Едва он переступил порог, над воротами затрещало, и горящая стреха осела вниз, туда, где он только что стоял.

Из-за соседних сараев больше не стреляли. Похоже, те, кто там засел, подались вслед за мотоциклом, и теперь во дворе слышно было лишь, как гудит на крыше огонь.

— Кто такие? — крикнул я сидевшим и лежавшим на земле, уже бывшим пленным.

— Красноармейцы. Из 315-го стрелкового полка, — отозвался хриплый голос.

— Сколько вас всего там было?

— Четверо. Пятого во двор выволокли.

«Значит, всего пятеро, — вспомнил я про бойца, которого чуть не расстреляли. — Кстати, а где он?»

Я быстро пересчитал тех, кто был рядом, и понял, что в сарае никого не осталось. Но на всякий случай всё же крикнул туда, в дым.

Никто не отозвался, и я пошёл к месту, где немцы собирались расстрелять нашего пленного.

Он по-прежнему лежал ничком, закрыв голову руками. Тяпушкин, усадив раненого, догнал меня. Приблизились, я тронул лежащего за плечо. Тот дёрнулся всем телом, не убирая руки с головы.

— Вставай, браток, — сказал Тяпушкин. — Немцев больше нет.

Вдвоём мы подняли его на ноги. Он схватился за рёбра и дышал ртом.

— Свои? — Прошептал он, шаря по нам испуганным взглядом.

— Свои, — подтвердил Слава.

— Лукин я, — выдохнул он. — Знатно меня эти сволочи помяли.

— Видели… тебя ж за волосы тащили…

— Меня, собаки… — Лукин потрогал затылок и поморщился. — Слушай, друг, — тот обратился почему-то ко мне, — а врач у вас есть?

— Есть. Зовут просто — Мария. В лесу ждёт.

Мы повели его к остальным. На полпути Лукин сбился с шага, но выровнялся и дальше пошёл сам.

Вздохнув, я оглядел освобождённых. Стояли они кучкой между убитыми немцами и не двигались. Один глядел на горящий сарай, другой себе под ноги.

«Пытаются прийти в себя, — подумал я. — Оно и понятно. Рихтанула бойцов жизнь не слабо. Ну пусть приходят, только не здесь. Надо их растормошить, иначе простоят столбом, пока немцы не вернутся».

— Слушайте меня внимательно, товарищи, — громко, чтобы все слышали, произнёс я. — Кто хочет в Берлин рабом, оставайтесь. А кто хочет въехать туда на танке, айда с нами!

Один из освобождённых ухмыльнулся разбитыми губами.

— А ты кто? — прохрипел тот, кто вышел из сарая последним.

Был он постарше остальных, и держался прямо, хотя левый локоть прижимал к боку. Петлиц на гимнастёрке не было, на воротнике остались дырочки от ниток. Тон его был явно командирский.

Правую щёку ему от скулы почти до подбородка рассекал рубец под бурой коркой. Как мне показалось, это лицо я уже видел — там у грунтовки, в колонне пленных.

Представился:

— Красноармеец Безбашев.

— Простой боец? А разговорчив как генерал.

— Буду генералом, товарищ командир, и вам приказы отдавать буду. Я же не ошибся? Вы командир?

Он смерил меня взглядом, кивнул и повернулся к своим.

— Красноармейцы, кто не знает — я лейтенант Зубров.

— Вот и отлично, товарищ лейтенант. Предлагаю дать команду собрать трофеи и еду, а потом уходить.

— Разберёмся, — поморщился он и, откашлявшись, повысил голос: — Бойцы, приказываю обыскать двор и избу, взять оружие, боезапас и еду! Потом уходим в лес.

Приказ подействовал. Люди задвигались и разбежались по двору.

Тяпушкин с тем, кому Гринькович тушил рукав, направился к ближнему немцу, и я пошёл с ними.

— Тебя как зовут? Рука болит?

— Бабкин. Красноармеец Бабкин, — сказал тот. — А про руку… так болит, зараза, зато голод утолить можно. — Он показал на кисть и сквозь боль улыбнулся. — Шашлык вышел неплохой, только соли мало.

Тяпушкин посмотрел на красную, вздувшуюся руку и сглотнул.

— Шашлык… — проворчал он. — Я ж теперь до вечера про мясо думать буду.

Мимо нас, припадая на правую ногу, ковылял к избе щуплый лопоухий боец. Обернулся на ходу.

Услышав про мясо, он обернулся:

— Вам бы всё зубоскалить, а я и вправду жрать хочу, сил нет. Со вчерашнего дня ничего не ели.

Зубров даже головы не повернул.

— Отставить, Юдин.

Сам я в избу не пошёл. Остановился у мотоциклов и посмотрел в ту сторону, куда укатил недобитый мотоциклист.

«Он и те, что ушли через окна, скоро доберутся до своих. Быстрее всего, конечно, тот, кто на технике свалил, — прикидывал я. — Пока доложит, пока поднимут людей и рассадят по машинам… Значит, минут через двадцать жди гостей. Уходить прямо сейчас? След по огородам свежий, на машине они будут у леса раньше, чем мы доковыляем до русла с ранеными. Уехать всем на мотоциклах? По лесу на них не проедешь, а на дорогах немцы. Значит, надо подсунуть им другой след, поярче. Приедут немцы — мотоциклов нет, а свежий след уходит по южной дороге. Решат, что мы на них и удрали, туда и кинутся. Угонять надо оба: оставим один — смекнут, что уехали не все. Поедут Тяпушкин с Гриньковичем: только они знают, как выйти обратно к брустверу. Мне бы самому поехать, да назад-то пешком, лесом, а с моей ногой я их только задержу».

Зубров стоял у крыльца и смотрел, как его люди обшаривают убитых. Я подошёл.

— Товарищ лейтенант, разрешите угнать мотоциклы на юг и бросить там.

— Зачем? — не понял тот.

— Немцы решат, что мы на них ушли, и погонятся по следу.

Лейтенант перевёл взгляд с мотоциклов на лес за огородами. Думал он недолго.

— Действуй.

— Слава! Семён Романович! — позвал я. — Сюда!

Когда они подошли, то поинтересовался — умеют ли они водить мотоцикл?

Оказалось что да, хотя Тяпушкин признался, что водил не так часто за свою жизнь.

— Нам ралли устраивать не нужно, — пояснил я. — Достаточно просто уехать подальше от деревни. Поэтому, гоните по южной дороге. Километрах в двух отсюда, бросайте в первом же овраге. И лесом, к руслу. Идите по нему до бруствера, там нас и найдёте.

Сперва вытряхнули коляски. Разбирать было некогда, и всё, что в них лежало, полетело на землю, а оттуда в руки освобождённым. Мне попалась немецкая пехотная лопатка. Вспомнив, как днём мы укрывали погибшего беглеца еловыми лапами, потому что копать было нечем, сунул её за ремень.

Когда с этим было покончено, новоявленные мотоциклисты приблизились к своей технике.

— Вань, я давно не ездил… — задумчиво произнёс Тяпушкин. — Уже подзабыл как тут и что…

Гринькович ударил ногой по пускачу, и мотор схватился с первого раза. Он сел в седло, погазовал и прислушался к нему, склонив голову набок.