Только договорив, я понял, как это прозвучало. «Кузьма» — без отчества, без звания, на глазах у всех: так отсылают мальчишку.
Ефрейтор сразу же набычился. Слова вылезали из него по одному, сквозь зубы, и каждое давалось с трудом.
— Иван, я старше тебя по званию. Я тебе могу приказывать, а ты мне нет! Помни это!
«Только этого сейчас не хватало», — подумал я.
Ругаться с ним было некогда, а уступать нельзя. Пойди он с нами в таком состоянии, у деревни он первым полез бы туда, где стреляют, и потащил бы за собой остальных.
— Я не претендую на руководство вами, товарищ ефрейтор. Я просто описал суть вещей — вы на взводе и можете помешать операции. Да и народа для разведки действительно более чем достаточно. Разрешите идти?
Кузьма Антонович шумно выдохнул. Возразить, по существу, ему было нечего.
— Идите, — буркнул он и отвернулся.
Дацкевич поднялся, не дожидаясь, пока его позовут.
— Тут русло есть, сухое, — сказал он. — Через луг идёт, до самого леса. По нему и пойдёте. Покажу.
Он повёл нас вдоль ручья вниз, к просёлку. Дорогу мы перешли в низине, где её пересекало русло. Ольха и ивняк стояли здесь стеной и закрывали нас с обеих сторон.
На краю русла егерь остановился.
— Игнат Степанович, — сказал я, — если услышите бой, выходите встречать сюда, к руслу.
Дацкевич кивнул.
— Удачи! — И ушёл назад, к ельнику, не оглядываясь.
Я шёл первым. Тяпушкин замыкал и то и дело останавливался, прислушиваясь.
Серёга молчал недолго.
— Вань, — позвал он вполголоса. — А у меня мамка одна осталась. Я ей письмо так и не написал. Думал, в воскресенье с увольнения вернусь и напишу. А тут война…
Я не ответил. Он помолчал и заговорил снова, торопливо, боясь, что перебьют.
— И в настоящем бою я ещё не был. Думал, на мосту будет бой, и я буду в нём, но стрелять не пришлось. Ты там один со всеми справился. Вот я и думаю: а если у меня не получится… Руки там или ещё что…
— Получится. Ты главное сейчас под ноги смотри. А в бою, делай что скажу, — произнёс я, уже начиная жалеть, что решил взять этого робкого парнишку с нами.
Луг кончился, и русло ушло в лес. Когда деревья поредели и впереди посветлело, дорогу нам перегородил наспех насыпанный бруствер, повёрнутый в ту сторону, куда мы шли. Земля на нём подсохла и осыпалась, в песке тускло блестели гильзы.
У подножия бруствера распластались двое наших. Скорее всего, из тех, кто оборонял деревню до последнего. Мёртвые лежали давно, и мухи вились над ними роем. Ни винтовок, ни подсумков — немцы подобрали всё, что стреляет.
Серёга остановился. Лицо у него побелело.
Тяпушкин обошёл нас, присел над убитыми и полез к поясу одного. Я уже открыл рот, чтобы рявкнуть на него. Но он вытащил чёрный пенальчик смертного медальона. Потом так же, у второго. Оба спрятал в нагрудный карман гимнастёрки и застегнул пуговицу.
— Своим отдадим, — сказал он, поднимаясь.
Я перелез через бруствер и пошёл дальше. Серёга, не глядя под ноги, полез следом.
Скоро лес кончился. Чем ближе к деревне, тем мельче становилась канава и реже кусты, и наконец за последними ветками показалась полевая дорога, а за ней огороды, куда мы и переползли.
Тут картофель вырос знатный и в борозде между рядами можно было лежать так, что с улицы нас бы не заметили.
Но тихо и мирно Тяпушкину не лежалось — он всё время ворочался рядом и бурчал себе под нос.
— Жмут, окаянные. Разуться бы…
Я глянул на него, и он затих.
Впереди скрипнула дверь. Кто-то надсадно закашлялся, потом лениво заговорили по-немецки.
Пора было подползать.
Мы поползли по бороздам, не поднимая голов, пока огород не упёрся в плетень. Лучше всего для наблюдения подходил угол: сквозь дыры в лозе наискось был виден весь двор вместе с воротами сарая.
Справа стояла изба. Сарай с соломенной крышей располагался рядом, задней стеной к огородам. Ворота выходили во двор. Одну створку снаружи подпирало бревно. Рядом стояли двое часовых с винтовками. Между сараем и избой, у дровяника, выстроились три мотоцикла с колясками. В глубине двора торчал колодезный журавль. На лавке под окном сидел немец без кителя и что-то жевал, а из окна доносились голоса.
«Человек шесть-семь, не считая часовых. Выходило больше, чем рассказывал беглец», — понял я, оценивая обстановку.
Под самой кровлей, в том же торце, зиял чёрный проём сеновала. Я отметил его краем глаза и снова уставился на двор.
Хлопнула дверь избы. На крыльцо шагнул немец в пилотке, пистолет в руке, и за ним потянулись ещё несколько. Он коротко сказал что-то караульному. Тот убрал бревно, и двое немцев скрылись в сарае.
Очень скоро они выволокли оттуда нашего. Гимнастёрка на нём была разорвана до пояса, а лицо разбито. Тащили они его по земле за волосы, и он даже не пытался встать, лишь скрёб по пыли босыми ногами. Посреди двора его бросили наземь, подняли за шиворот и поставили на колени лицом к сараю.
Тот, что в пилотке, встал у него за спиной.
— Schau gut hin, — сказал он и засмеялся.
«Смотри как следует», — перевёл я для себя. Значит, повернули пленного к сараю не случайно.
Часовой опять подпёр створку бревном. Другой немец принёс от мотоциклов канистру, свинтил крышку и принялся поливать бензином солому под стрехой на дальнем от ворот углу сарая. Запах бензина долетел и до нас.
Теперь стало ясно, зачем им горючее.
«Вернуться и доложить — до ельника час ходу, — размышлял я. — Пока дойдём, от сарая останутся одни головешки. Дождаться темноты — то же самое. А ударить сейчас, это заведомо воевать меньшинством против большинства. Конечно, на нашей стороне преимущество — нас они не ждут, да и скопились в кучу, но всё равно опасно. С другой стороны, если нападать, то сейчас самое время — они расслабленны. И такого случая больше не будет. Политрук, конечно, приказал только посмотреть и вернуться, но происходящей ситуации он не видит и оценить её не может, а она критическая».
— Ждать нельзя, — наконец прошептал я, приняв решение.
Гринькович взглянул на меня и кивнул. Рядом с ним, вжавшись щекой в землю, лежал Серёга, и глаза у него были круглые.
— Делаем так, — начал рассказывать детали операции я. — Мы со Славой идём вдоль стены к воротам и снимаем обоих часовых одновременно. Семён Романович, ты остаёшься здесь: прикрываешь и смотришь, чтобы нам не зашли в тыл. Дальше стреляем по двору с двух сторон, пока они сгрудились. Серёга, ты по моему свисту — бежишь к воротам, и убираешь бревно. Свист будет двойной. До этого момента ты только наблюдаешь и страхуешь напарника. Всем всё ясно?
Гринькович кивнул. Я повернулся к Серёге.
— Строго по сигналу! Что бы ни случилось, лежи и не показывайся! Ты у нас в запасе, на крайний случай. Понял?
— Да!
Мы со Славой поползли вдоль плетня, и дальше вдоль стены сарая. Держался я под самой стеной, по давней выучке: так тебя не видно ни из окна избы, ни из-за угла.
В двух шагах от ворот, у самого угла, я остановился. Часовые стояли к нам спиной и смотрели туда же, куда и все во дворе: на стоящего на коленях пленного.
Немец с канистрой отошёл от стены, вытер ладони о штаны и полез в карман за спичками.
Я вытащил нож и кивком показал Славе на дальнего часового. Тот понял и достал свой из-за голенища.
Чиркнула спичка.
Я дождался пока Тяпушкин приблизится к своей цели, дал команду на атаку, поднялся и шагнул из-за угла к ближнему. Левой ладонью я зажал ему рот, правой вогнал сбоку нож в шею. Часовой дёрнулся, пальцы скользнули по моему рукаву, ослабли и упали. Ликвидированный фриц оказался тяжелым, но я сумел опустить его медленно и без звука.
Рядом, в руках у Славы, обмяк второй. Тяпушкин опустился над ним на колени и застыл, не отрывая глаз от своего ножа.
Тем временем немец в пилотке приставил ствол пистолета к затылку пленного.
Больше работать тихо было нельзя.
Я убрал нож, сдёрнул с плеча автомат, прицелился и дал очередь. Пули попали точно в цель. Немца развернуло, его пистолет отлетел в пыль, а сам он упал ничком на пленного.
