Он посмотрел на Мельникова.

— Я знаю только то, что говорили те двое из гарнизона, — сказал тот. — Укрепрайон номер пять, и крепость находится южнее Осовца у болота. Больше я про неё ничего не знаю.

— Южнее — там болото начинается, — отметил я.

— Значит едем, пока не выедем к болоту, — решил Зубров. — Там будем искать дорогу к ней.

— И гать, про которую в деревне старик — Прокоп Савельевич — говорил, тоже к ней должна вести, — добавил егерь. — Он сказал, что её ещё при царе солдаты клали. Значит, для крепости и клали.

Фонарик погас. Я встряхнул его, лампочка затлела еле-еле, но вскоре погасла совсем. Сунул его обратно в карман и пошёл за канистрой.

Когда радиатор наполнился, в ёмкости осталось плескаться на донышке.

Поехали дальше. Но через полчаса лес кончился, и я остановил машину. Впереди лежало почти открытое поле с редкими деревьями и кустами. Вдали, за полем, чернел холм. Больше в темноте ничего видно не было.

— Куда ведёт эта дорога, мы не знаем. Но, судя по всему, крепость должна располагаться именно там — за тем холмом, — сказал я Зуброву. — Однако вслепую ехать теперь опасно. Можем прямо к немцам в лапы угодить. Тем более, что на поле, на котором изредка растут деревья, нас видно будет издалека, и спрятаться там будет негде. Поэтому предлагаю загнать машину в лес, пока он тут густой и сходить вперёд пешком. Посмотрим, что там происходит, и уже тогда решим, куда ехать.

— Согласен, — ответил лейтенант.

Я повернул руль и повёл грузовик в чащу. Посчитав, что мы достаточно углубились, остановил машину. Рядом припарковал мотоцикл Гринькович.

Зубров уже выбрался из кабины и стоял у заднего борта.

Я подошёл к нему и предложил:

— Пойдём вчетвером: я, Дацкевич, Тяпушкин и Бабкин. Больше брать никого не будем — чем больше народу, тем больше шума.

— Я пойду с вами, — неожиданно сказал Зубров.

— Товарищ лейтенант, у вас нога! А идти придётся далеко, тут до бугра не менее километра, а потом ещё и на него взбираться. Тем более, возможно, часть дороги придётся преодолевать ползком.

— Ничего. Я смогу. Пойдём медленней. Но я должен идти. Мне надо всё увидеть самому, а не с твоих слов. Нужно увидеть, как немцы готовятся к штурму, и какими силами располагают. От этого зависит, куда я поведу людей. Понимаешь?

Маша перевязывала у заднего борта рыжего. Она выпрямилась и повернулась к нам.

— Нет, товарищ лейтенант. У вас на болоте открывалась рана в бедре, я её еле закрыла. А если там действительно придётся ползти?

— Ничего, я аккуратно, Мария Вячеславовна. Но идти мне надо! — сказал Зубров и, найдя глазами Кузьму, обратился к нему: — Ярыгин, вы останетесь за старшего. Гринькович, Мельников, Мария Вячеславовна, слушаться его.

— Есть остаться за старшего, товарищ лейтенант, — ответил тот.

— Ждать нас здесь. Огня не разводить, — продолжил командир. — Из кузова никому не вылезать. Если до утра не вернёмся…

Он не договорил. Кузьма вздохнул, понимая, о чём идёт речь, и кивнул.

Мельников, сидевший у ящика с минами, поднял голову и негромко сказал:

— Держится она, товарищи! Держится крепость! Не может быть по-другому! Там стены, наверное, по два метра толщиной — неспроста ж она крепостью зовётся. Просто так наши её не отдадут.

Спорить с ним никто не стал. Мне и самому хотелось, чтобы он оказался прав.

Переодеваться никто не стал: кто был, в какой форме, так в ней и пошёл. Тяпушкин снял только бляху и каску, чтобы не звякали и не блестели.

— Что бы там ни было, не стрелять, — сказал я когда мы выдвинулись. — Мы идём только посмотреть.

Сначала шли краем леса, потом свернули в поле и пошли вдоль овражка, пригибаясь в высокой траве. Первым двигался Дацкевич, я за ним, за мной Зубров и Тяпушкин. Бабкин замыкал. Каждые несколько шагов егерь поднимал руку, мы замирали и слушали ночь. Впереди не было ни огня, ни голосов. Под ногами не попадалось никаких деревянных или металлических обломков, присущих месту ведения боевых действий, не попадалось окопов, ни хотя бы воронок.

Зубров шёл медленно, и я слышал у себя за спиной, как тяжело он дышит. Один раз он остановился, опёрся о палку и постоял. Я обернулся.

— Иди, — сказал он. — Я иду за тобой.

Пройдя ещё немного и оказавшись у подножья холма, я предложил остановиться, чтобы лейтенант отдышался.

Здесь, лёжа в траве, мы и заговорили шёпотом.

— Слышите? Ничего нет, — произнёс Дацкевич. — Совсем тихо.

— Да уж… непонятно что-то… Если немцы готовят штурм, где их артподготовка, канонада орудий, или на худой конец — беспокоящий огонь? Да и где они — эти самые батареи располагаются? Они ж должны где-то быть⁈ — вслух размышлял Зубров. — И где пехота?

— Не слышно, — согласился егерь и добавил: — Да и костров нет, как нет шума моторов, скрипа телег и ржания лошадей. Когда войско стоит, его слышно издалека.

— Может, они находятся с другой стороны крепости? — предположил Бабкин и посмотрел на него. — Тогда холм, как естественное препятствие, мешает звуку до нас дойти.

Я покачал головой и сказал:

— Это вряд ли… Даже если штурмовать они собрались с противоположной стороны, то тут всё равно обязательно бы какие-нибудь войска стояли. Не могли не стоять — ведь они бы при любых раскладах вначале взяли бы крепость в кольцо. А значит, мы бы уже наткнулись на кого-нибудь — на ту же кухню, обоз, секрет или хотя бы часового. А мы проехали неизвестно сколько, прошли уже почти километр и никого не встретили.

— А может они все спят? — Предположил Тяпушкин. — Ночь же на дворе. Вот все устали и улеглись отдыхать.

— Это очень наивно так думать, — не согласился с ним Зубров. — Не может спать вся армия.

И он был прав. И как бы нам не хотелось думать как-то иначе, а становилось очевидно одно — с крепостью, на которую мы возлагали столько надежд, не всё так радужно как нам бы хотелось. Конечно, можно было предположить, что до неё мы ещё вообще не добрались и находимся в другом месте. Тем не менее отсутствие стрельбы, звуков выстрелов орудий, отсутствие постоянно взлетающих в небо осветительных ракет, не могли не вызывать беспокойство.

На холм лезли по склону, заросшему кустарником и папоротником. Выползли на самый край и залегли в траве. Внизу лежало поле, а за ним, на фоне светлеющего неба, поднимались из сумрака серые стены и башня над воротами. Слева стены уходили к болоту: тростник подступал к самой кладке, и над водой стелился туман. Дорога от опушки шла через поле, огибала холм у самого подножия и выводила прямо к воротам.

Все предположения, что мы заехали куда-то не туда, в это же мгновение были сняты. Мы были там, куда и стремились. Вот только обстановка тут была совсем не такой, что ранее предполагалась, и никто никаких военных действий тут не вёл и даже не собирался их начинать.

Поле было пустым — на нём не было ни только пушек, но и вообще, ни одного немца. Стены стояли целые, и нигде не поднимался дым и огонь от текущего или недавнего сражения.

Бабкин приподнялся на локтях.

— Никого нет! — прошептал он дрогнувшим голосом. — Ушли немцы. Отбились наши!

— Я же говорил, что спят, — подхватил Тяпушкин. — Это наши там спят, после боя.

— Тише вы, — оборвал их Зубров и приказал: — Безбашев, дай бинокль.

Командир стал рассматривать древнее сооружение, а я хмыкнул, потому что всеобщая радость мне показалась преждевременной.

Зубров долго смотрел в темноту, а потом, наконец, сказал:

— У ворот один часовой ходит и зевает, а второй сидит в будке и спит. Спит на посту — разгильдяй! За такое под трибунал отдают. Вокруг немцы, а он спит…

Вероятно, у лейтенанта ещё теплилась надежда, что это могут быть наши бойцы, но я уже давно всё понял.

— Может спит, потому что не боится? — сказал я и добавил: — А не боится он, потому что вокруг для него все свои⁈

— Что ты хочешь этим сказать? — не понял Зубров.

Но ответить я не успел. В этот момент с болота потянул ночной ветерок. Над башней дрогнуло полотнище и стало медленно расправляться. Теперь на светлом небе флаг со свастикой был нам достаточно неплохо виден.