Их привал длился недолго. Снова раздалась команда, загремели котелки, заскрипели повозки, и топот двинулся дальше, на восток, понемногу стихая.

Я выждал немного, и начал было подниматься.

Тяжёлая ладонь легла мне на плечо. Дацкевич, не глядя на меня, покачал головой:

— Рано…

Я тут же скомандовал группе:

— На землю! — Оставшись лежать.

И не зря: не прошло и минуты, как на дороге снова заскрипели колёса. На этот раз потянулся обоз — повозки, лошади и ездовые, переругивающиеся между собой. Тянулся он долго. Вылези мы из оврага чуть раньше — вылезли бы прямо на них.

Когда скрип колёс стих, а обоз ушёл следом за ротой, Дацкевич убрал руку.

Подошли к дороге.

Колеи были свежие, разбитые копытами и колёсами, трава по обочинам вытоптана. Дацкевич присел на корточки у самой колеи и долго разглядывал следы.

— Вчера этой дорогой немец не ходил, — сказал Дацкевич глядя на землю. — Следов старых нет.

— А сегодня ходит, — вздохнул я.

Дацкевич поднялся, отряхнул колени и стал загибать пальцы:

— На востоке все дороги под немцем, это мы видели сами. На юге топь, та самая, которую немцы пометили на карте как непроходимую. За топью речка. Через речку в здешних местах мост всего один, — и закончил: — Остаётся мост.

— А мост, небось, охраняют? — прищурился Гринькович.

— Небось, — согласился егерь.

— Значит идём туда и уже на месте решим, — сказал я.

Больше спорить было не о чем. Дацкевич закинул двустволку за плечо и пошёл первым, лесом, чуть в стороне от колеи. Ковалёв с Тяпушкиным подхватили носилки. Я пошёл замыкающим.

Шли до самого вечера.

На привале у ручья Кузьма, явно демонстративно, сел ко мне спиной. Извиняться он явно не собирался.

Более того, когда поднимались, я прошёл мимо него к носилкам, и он бросил мне вслед, не поворачивая головы:

— Командир выискался…

Ответил ему не я.

— Ты, Кузьма Антонович, его сопляком больше не зови, — сказал Тяпушкин, закидывая свой МП-40 за спину. — Нас на берегу немцы уже в расход пускали, как в тире. Он один их всех положил и нас спас. А ты что сделал? Только в морду заработал, и то за дело.

Кузьма поморщился и только буркнул:

— Ишь, защитниками обзавёлся… шпингалет…

Слава ему тоже больше ничего отвечать не стал.

К вечеру под ногами зачавкало, и между деревьями блеснула вода.

Берега, перекрывающей нам путь реки, заросли осокой. Из тёмной воды торчали коряги. Я достал карту и повёл пальцем от грунтовки на юг, туда, где мы сейчас, по моим прикидкам, находились. Палец упёрся в синюю нитку водной преграды. Я проследил её вверх по течению и присвистнул.

Это была река Шумилка. Та самая, у которой стояло Полюшко и на берегу которой для меня всё началось. Где-то выше по течению она проходила под большой дорогой, делала петлю на юго-восток, а здесь, у нас под ногами, растекалась в ту самую «Sumpf».

— Шумилка, — сказал я вслух.

Тяпушкин подошёл и сунулся к карте.

— Это что ж, мы два дня по кругу ходили?

— Не мы, — я провёл пальцем по синей петле. — Это она за нами два дня бегает.

Таранов услышав про карту, потянулся к ней рукой. Маша подложила ему под плечи скатку, и я развернул лист у него на груди.

Палец у политрука дрожал, но Осовец он нашёл сам — к северо-востоку, за грунтовкой, по которой днём шли колонны. Долго разглядывал его, потом перевёл взгляд на реку и на нас.

— Правильно идём?

— Правильно, Андрей Николаевич, — ответил я. — По-другому не пройти. Через мост, потом топями на восток, а оттуда на север.

— Топями? — засомневался политрук.

— Пройдём, — подал голос Дацкевич. — Гати я знаю.

Таранов кивнул и опустил руку на карту, прямо на крепость.

— Значит правильно идём, сынки, — он поднял усталый взгляд на Машу и улыбнулся, — и дочка. Всё правильно… Скоро наших встретим.

Слова про наших, которые всё ближе и ближе, валили в сердца людей надежду. Впервые за два дня у нас была ясная цель, которую можно было показать пальцем и, дойдя туда, мы могли бы хоть немного перевести дух.

Оставалось до неё добраться.

— Как дальше пойдём? Неожиданно спросил Серёга, глядя на реку вдали. И заметив наш взгляд, пояснил: — Я просто плавать не умею, если вы переплыть вдруг решите. — Он сглотнул и добавил: — Может, брод поищем?

Дацкевич ничего не говоря взял у Терентия топор, срубил в ольшанике длинную жердь и воткнул её у берега в бурую траву. Жердь ушла вся, без остатка, и егерь едва успел выдернуть руку.

— Тут непролазная топь, — сказал он, вытирая ладонь о штаны. — Брод найти будет нелегко. А пройти по такому не получится.

Вернулись на сухую землю и направились в сторону моста.

Когда он оказался в прямой видимости, устроили для всех привал, а мы с Дацкевичем поползли смотреть.

Мост оказался узким — для одной повозки, деревянный и стоящий на почерневших сваях. На подъезде к нему колеи были свежие. Очевидно, немцы об этом мосте знали, но подъехав понимали, что грузовики и уж тем более бронетранспортеры и танки, он не выдержит. А потому разворачивались и уезжали к другому мосту.

Но всё же охрана у этого была оставлена, и более того место охранения оборудовано по всем правилам.

У въезда громоздились мешки с песком, из-за них торчал ствол пулемёта, а за мешками стояла низкая дощатая будка, напоминающая небольшой квадратный сарай. Двое часовых ходили по настилу туда и обратно. Остальные — четверо, сидели за мешками и то ли играли в карты, то ли ели.

Часовые гостей явно не ждали: один из часовых зевал на ходу, другой облокотился на перила и смотрел на воду.

— Шесть человек и пулемёт, — доложил я общую обстановку остальным, когда мы вернулись. — Движения по мосту практически нет. За полчаса, что наблюдали, только немецкий велосипедист проехал.

Первым, к моему удивлению, заговорил Кузьма. С самого привала он молчал, а тут подал голос раньше всех.

— Надо всем разом напасть — скопом, — сказал он. — И мост наш.

— Скопом — это патроны нужны, — ответил Ковалёв. — А у нас их на один бой, и то жидкий.

Кузьма зло засопел, но спорить не стал.

— Отвлечь их на что-то надо, — предложил Гринькович. — С того берега пошуметь, а тут, пока они туда смотрят, подкрасться, чтобы бить в упор.

— На том берегу поле, — сказал Дацкевич. — Как там пошумишь? Враз заметят и начнут стрелять. Если даже и не попадут, то стрельбу могут услышать.

— А я предлагаю, дождаться ночи и гранатами, — подал голос Тяпушкин. — Две штуки у нас есть — с пляжа ещё остались. Подкрасться как Семён Романович предложил и не из ружей по ним полить, а взорвать ко всем чертям.

— Граната — это шум, — не согласился Гринькович. — А на шум могут прибежать. Рота какая-нибудь примчится, наподобие той, что мы в лесу встретили и что тогда будем делать? — Он почесал затылок. — А ежели — обойти? Ниже по течению. И всё же переплыть? Серёгу как-нибудь вдвоём попробуем поддерживать?

Маша, сидевшая у носилок, подняла голову.

— Андрей Николаевич вряд ли переправится, — сказала она. — И Петя тоже. — Помолчала и добавила: — И я плавать не умею.

— И я тоже, — сказал Ковалёв.

— И я, — влез в разговор Серёга, напомнив.

— Да куда ж ОСОАВИАХИМ-то смотрит⁈ — возмутился Тяпушкин, а потом повернулся ко мне и развёл руками: — Я тоже плавать не умею…

— Охренеть можно… какой-то совсем уж не водоплавающий отряд попался, — заключил я. — Тогда выбора у нас нет. Хотим мы того или нет — нужно брать мост. Только брать его надо тихо.

— Решаем вместе, — слабо сказал Таранов. — Пусть все выскажутся.

Все повернулись к носилкам.

За всё время политрук ни разу не спрашивал нашего мнения, а тут не отдал приказа. Он лежал, глядя в темнеющее небо, и ждал, что скажут другие. Это заметили все, и на несколько секунд в ложбине стало тихо.

Остальные один за другим отвечали, что согласны со мной.

Решив, что это является разрешением к действию, поднялся, забрал у Дацкевича винтовку Кузьмы и протянул хозяину. Тот взял её не сразу, но всё же взял.