Остальное решилось без слов. Маша, Серёга и Терентий оставались при носилках. Кузьма — там же, без винтовки, под присмотром Серёги. Сидоренко, которого после утреннего перехода опять трясло, подтянул к себе карабин и лёг так, чтобы видеть подход к носилкам со стороны дороги.

Кузьма смотрел, как мы расползаемся по местам, и молчал. Потом отвернулся.

Тяпушкин с Ковалёвым устроились справа, за старым, наполовину сгнившим пнём. Мы с Гриньковичем залегли слева, в лещине, откуда обочина была видна как на ладони.

Я оттянул затвор пистолета-пулемёта и стал ждать.

Но хвоста колонны мы так и не дождались.

Из её середины вывернули два грузовика. Съехали с колеи, прокатились по обочине и встали прямо возле пленных и немецкого отряда. Из кузова первого посыпались солдаты, и охраны у дороги разом стало больше.

«Всё, — подумал я. — Стволов у них теперь вдвое против прежнего, а машины им вместо укрытия. Первый выстрел — и они все развернутся на нас. А пленных положат первыми».

Тяпушкин повернул ко мне голову. Я покачал головой.

Солдаты противника из первого грузовика откинули задний борт и вместе с конвоем прикладами погнали пленных к кузову. Кто не мог залезть сам, того закидывали свои: подсаживали, тянули за руки и за ворот. Самого обессилевшего, того, которого с утра тащили под руки, подняли несколько человек разом.

Командир с рассечённой щекой забирался последним. Уже ухватившись за борт, он на миг обернулся — то ли на дорогу, то ли на наш подрост. Лицо его я видел отчётливо, а вот куда он смотрел, так и не понял. Может, просто в последний раз глядел на лес.

Немецкий отряд, шедший за пленными, погрузился во второй грузовик. Оба взревели моторами, выбрались на колею и втиснулись в колонну между подводами. И вся эта махина продолжила путь на восток — туда, куда нужно было и нам.

«Поле за колючей проволокой, осень сорок первого и люди в ямах, вырытых руками», — всплыла перед глазами музейная фотография из той жизни.

Я отогнал её.

А за спиной, со стороны большой дороги, опять нарастал лязг: на грунтовку сворачивала следующая колонна.

— Уходим, пока тут грохочет, — сказал я. — Под такой грохот можно уйти хоть с песнями.

Мы направились вглубь леса, на юго-восток, подальше от грунтовки.

Первым шёл Дацкевич. Он выбирал дорогу между завалами и ни разу не оглянулся проверить, идём ли мы за ним.

Носилки подхватили Тяпушкин с Ковалёвым, задний край достался Терентию. Шагов через сто его согнуло кашлем, жердь поехала из рук, и я забрал её, не дожидаясь, пока он уронит политрука.

Таранов на каждом толчке охал сквозь зубы. Маша шла рядом и то и дело заглядывала под повязку.

Первое время Кузьма брёл как пьяный: спотыкался на ровном месте, сплёвывал кровь и трогал челюсть, проверяя, на месте ли она. Маша, оставив на минуту носилки, догнала его, на ходу ощупала скулу и подбородок, а потом заставила открыть рот.

— Цела, — сказала она.

Ефрейтор поморщился, отвёл её руку и даже не поблагодарив побрёл дальше.

А потом он пришёл в себя. Узнал я об этом по тому, что Серёга с Гриньковичем перестали его поддерживать и начали держать.

— Сопляк, — сказал Кузьма мне в спину. — Слышишь? Сопляк! Там брат мой был, а ты испугался… ты не захотел его освободить…

— Отставить! — донеслось с носилок.

Голос у Таранова был слабый и сиплый, но командирский, и ефрейтор осёкся на полуслове.

Я не ответил. Руки были заняты жердью, да и отвечать было нечего.

«За брата я бы и сам пошёл на риск, — подумал я. — Если бы брат у меня, конечно, был. Но только не бездумно. И не так чтобы самому умереть, и товарищей своих подставить!»

Шум за спиной понемногу слабел, дробился на отдельные моторы и наконец стал похож на далёкий гул — шла очередная колонна.

Дацкевич, не сбавляя шага, взял южнее.

Лес понемногу пошёл под уклон, и скоро мы вышли к сухому оврагу. Дно заросло папоротником, из склонов торчали корни, вымытые весенней водой. Егерь повёл нас по самой кромке, где кусты прикрывали со стороны, и земля не осыпалась под ногами.

Где-то через полчаса пути, когда мы, постоянно сменяя друг друга на переноски носилок, уже изрядно устали, егерь опустился на одно колено.

Он не обернулся и ничего не показал рукой. Просто встал на колено и повернув голову влево стал прислушиваться. Мы, опустили носилки на землю, и сделали то же самое.

Сначала я ничего не услышал. Потом донёсся мерный топот, скрип колёс и то особое позвякивание, какое бывает на марше, когда у каждого на поясе болтаются котелок, фляга и лопатка.

Сразу же залегли. Я подполз к Дацкевичу и выглянул из-за куста.

Впереди, за редкими соснами, тянулась лесная дорога в две колеи. На моей карте её не было. Зато немцы её, вероятно, знали прекрасно, и сейчас тут шла пехота. Шли они походным порядком — не торопясь.

«Рота, не меньше», — прикинул я.

Назад уходить было поздно: сосняк за спиной редкий, просматривается с дороги насквозь, а голова строя уже поравнялась с нами. Я махнул рукой — вниз, в овраг.

Сползали по одному, цепляясь за корни. Тяпушкин с Ковалёвым спустили носилки на руках и уложили на дно, в папоротник. Политрук при этом стиснул зубы и не издал ни звука. Последним спустился Дацкевич и лёг под самым склоном, откуда была видна кромка оврага.

Дороги отсюда было не разглядеть. Над нами нависала земля, поэтому приходилось слушать.

А слушать было что. Топот, скрип, фырканье лошадей, обрывки разговоров и чей-то смех. Звуки не приближались и не удалялись — просто текли мимо, не прерываясь.

Потом с дороги донеслась громкая команда.

Топот оборвался. Заскрипели останавливающиеся повозки. Рота встала на привал.

Я лежал на боку, прижавшись плечом к склону, и слушал, как совсем рядом, в полусотне шагов, немцы рассаживаются по обочине, стаскивают ранцы и отвинчивают крышки фляг.

Рядом кто-то шумно втянул воздух.

Терентий лежал на земле, уткнувшись в папоротник. Он побагровел, давя подступивший кашель, и плечи у него ходили ходуном. Маша, находящаяся рядом, повернулась к нему и прижала палец к губам. Терентий кивнул, уткнулся ртом в рукав и затрясся. Кашель рвался наружу, а он давил его и из рукава доносилось только глухое сипение.

Сверху, со стороны дороги, захрустели ветки.

Шаги были неторопливые, вразвалку, и шли прямо к оврагу.

Немец вышел к самому краю, в десятке шагов от нашей позиции и не видел он нас только потому, что овраг в этом месте немного углублялся. Фриц был довольно молодой. Винтовка висела у него за спиной, а руки были заняты другим делом: он расстёгивал штаны.

Я смотрел на него метров с пятнадцати сбоку, сквозь кусты и держа палец на спуске.

Рядом дёрнулся Кузьма.

Он подобрался, упёрся ладонями в землю и начал подниматься. Огнестрельного оружия у него не было, ножа тоже, и лезть наверх он собирался с голыми руками. Кем для него сейчас был этот белобрысый парень на краю оврага, гадать не приходилось.

Я положил ладонь ему между лопаток и прижал к земле.

Кузьма рванулся раз, другой.

— Отпусти! Дай я хоть одну падлу придушу! — прорычал он сквозь зубы.

— Нельзя! — прошипел я ему в ответ, навалившись всем весом. — Его не досчитаются и пойдут искать. И тогда нас найдут. И мы все погибнем! Бессмысленно — так и не отомстив!

Вроде бы подействовало, и через пару секунд тот обмяк.

А немец у обрыва не торопился. Насвистывал что-то себе под нос, и поглядывал по сторонам. Потом взгляд его пошёл по дну оврага.

Из рукава Терентия вырвался сиплый звук, и в ту же секунду под моей ладонью снова напрягся Кузьма.

«Увидит… Значит что? Кидаю нож? — стал лихорадочно прикидывать я. — Вряд ли попаду — слишком большое расстояние. Тогда что? Стреляю? И после этого сразу же начнётся бой — наш последний и очень скоротечный бой, потому что кучка раненых людей вряд ли сможет противостоять более сотни хорошо вооруженных солдат».

С дороги донёсся окрик. Немец отозвался, застегнулся, поправил ремень винтовки и, не оглядываясь, пошёл обратно.