На оживлённой магистрали громкие крики вызвали бы суматоху, а суматоха играет на руку врагу. Здесь, вдали от стремительного пульса движения, можно было постучать в чужую дверь и попросить убежища... Она рискнула оглянуться. Чёрного фургона не было — из-за разделительной полосы ему пришлось бы проехать немало, прежде чем развернуться. Но кто-то находился шагах в ста ярдах позади. Или только что находился: стоило ей повернуться, как силуэт растаял в вечерней жаре, превратившись в проделку подсознания.

Или это всё-таки был человек, нырнувший за припаркованную машину.

Возможно, всё происходящее — всего лишь жаркий сон. Паранойя, вечная спутница трезвого алкоголика, расцветшая под знойным вечерним небом. Но происходящее ощущалось настоящим. Сначала Шон, потом другой солдат, фургон, сделавший круг, словно собиравшийся подобрать её. Внутри Кэтрин поднималась паника, хотя заметить её сумел бы разве что профессионал. Со стороны она выглядела слегка рассеянной, не более. В Слау-башне этого хватило бы, чтобы поднять баррикады; на улице никто и внимания не обратит.

Кэтрин была уверена, что за ней следят и что преследователь спрятался за машиной.

И ещё она была уверена: чёрный фургон вот-вот появится снова. По непонятной причине он охотился именно за ней. Шон Донован указал на неё группе наблюдателей, те стягивались вокруг и скоро нападут.

Она шла всё быстрее, нашарила телефон, ещё раз набрала Лэма — и снова сразу попала на голосовую почту. Отключившись, опять подумала, не постучать ли в чужую дверь. Но что дальше? Она прекрасно знала: Ширли Дандер зовёт её Безумной Гувернанткой. Довольно рискованно издеваться над чужой внешностью, когда сама ростом всего пять футов два дюйма и носишь стрижку под машинку, но факт оставался фактом: одежду, в которой Кэтрин чувствовала себя удобно, окружающие считали эксцентричной. Вы впустили бы такую женщину в свой дом? Кроме того, чтобы постучать, пришлось бы остановиться, а безопаснее всего казалось не прекращать движения. Лэм, подумала она, шёл бы дальше. Не нынешний Лэм, а прежний, из той жизни, которая и сделала его сегодняшним Лэмом.

Она поспешила через площадь и вышла на соседнюю улицу с одинаковыми домами. Зажигались фонари; жара меняла характер и теперь поднималась от раскалённого асфальта, а не давила сверху, с неба. Ночь облегчения не принесёт. Но Кэтрин надеялась встретить её дома, за запертой дверью, и недоумевать, какое кратковременное безумие охватило её на залитых солнцем улицах.

На этой улице стояло тридцать домов, а заканчивалась она ещё одной площадью. На следующем перекрёстке Кэтрин вернётся к магистрали, сядет в автобус и снова окажется внутри транспортной сети, связывающей Лондон воедино, когда она не парализует его окончательно. Ещё один взгляд назад. Никого. Силуэт, спрятавшийся за машиной, был всего лишь скользнувшей тенью. Два чёрных фургона за вечер вполне укладываются в обычную статистику. Мимо медленно проехала машина, подыскивая место для парковки, и свернула за угол. Как только она скрылась, на улицу вывернул чёрный фургон. Кэтрин резко повернулась — и Шон Донован подхватил её на руки, точно сказочный герой, одним объятием прижав к себе и зажав ей рот. Фургон притормозил, задние двери распахнулись. Донован шагнул внутрь с Кэтрин на руках. Двери захлопнулись, фургон умчался.

Семь секунд. Не больше.

Улицы тихо тлели, а фиолетовые сумерки наливались густой пурпурной тьмой.

По-прежнему было адски жарко, когда Джексон Лэм вышел из Слау-башни на задний двор и, шаря в кармане в поисках зажигалки, наткнулся вместо неё на мобильник. На экране светились два пропущенных звонка от Стэндиш. Пропущенных звонка. Наверняка потерялась партия канцелярских принадлежностей или опять не работает принтер. Стэндиш упорно тащила к нему такие вопросы, хотя он неоднократно разъяснял политику отдела: ему на всё это глубоко плевать. С тлеющей сигаретой в руке он побрёл по переулку, оставляя позади дымный венчик, который повис в воздухе, словно образ неприкаянного духа...

Ненадолго. Но в последние мгновения дымное облачко раздулось, будто впитало впечатления обо всех обитателях здания, согбенных горем и игровыми долгами, наркотическими привычками и самовлюблённостью. Одни изливали душу лежащим без сознания, другие ссорились по пабам, третьи искали забвения в чужих постелях, четвёртые совсем обленились, располнели и успокоились. Дым словно перебирал их всех в поисках ответа на вопрос, недавно прозвучавший далеко отсюда: кому из своих коллег вы бы доверили собственную жизнь?

Затем воздух шевельнулся, и дым исчез.

Когда-то под самой крышей здесь, должно быть, помещалась детская: сквозь простую белую краску на потолке проступали едва различимые следы прежнего убранства — звёзды и полумесяцы, призванные радовать обитателя колыбели. Но было это давным-давно, судя по гипсовой пыли, лежавшей у плинтусов сугробами сахарной пудры. Пол тоже был голый — никакой заботы о детских ножках, — хотя возле односпальной кровати постелили тонкий коврик. А снаружи дверь запиралась на здоровенный навесной замок, избыточный даже для самого неуправляемого ребёнка. Нет, больше это не детская. Впрочем, и тюрьма не из самых надёжных.

Ехали они не меньше часа: сначала медленно, по никогда не пустеющим лондонским улицам, потом быстрее, когда выбрались из столицы. Может, и меньше часа, подумала Кэтрин, только часы у неё отобрали, а сообразить, что нужно считать про себя секунды, она не успела... К тому же, когда её затолкали в фургон, она потеряла сознание. Отчасти из-за захвата Шона Донована — он сдавил ей что-то на шее, сонную артерию, что ли? — отчасти из-за потрясения и жары, а ещё, как ни безумно это звучало, из-за минутного облегчения: худшее наконец случилось, можно больше не ждать его с ужасом. Голова закружилась, свет погас. Так что повороты она не считала, приметы на слух не запоминала. Если звонили церковные колокола, она их пропустила. Если проезжали мимо водопада, тоже не заметила.

Кроме него, было ещё двое. Один, понятное дело, за рулём. Сам Шон, подхвативший её с улицы, словно мешок, выставленный на переработку. И третий — солдат, которого она видела у метро. Теперь Кэтрин пришло в голову, что он попался ей на глаза не по ошибке: она должна была его заметить и пойти в другую сторону. Чем бы им помог фургон, спустись она в подземку?

Оказавшись здесь, Кэтрин первым делом, как любой узник, проверила окно. Оно находилось в нише под скатом крыши, было переплетено ромбами и закрывалось на обычную щеколду. Пролезть в него было бы нетрудно, если бы не железные прутья, вделанные в наружный подоконник: короткий рывок убедил её, что они никуда не денутся. Да и лазить по стенам она не была приспособлена. Тюрьма так себе, но для неё сойдёт: немолодая женщина, никогда не работавшая полевым агентом; бывшая пьяница, ныне личная помощница пьяницы действующего. Зачем вообще её похитили? И кто такие эти люди, включая Шона Донована?

Раз между прутьями не протиснуться, Кэтрин хотя бы открыла окно. Воздух чуть переменился, но назвать это ветерком было бы преувеличением. Издали доносился шум машин; дороги отсюда не видно. Судя по ощущениям, они ехали по автомагистрали, хотя вариантов от этого становилось не намного меньше. Примерно час от центра Лондона, где-то неподалёку от автострады... Одиноко стоящий дом посреди, должно быть, сельской местности: иначе вокруг не было бы настолько темно.

В фургоне ей завязали глаза, заткнули рот и связали руки, но обошлись без грубости — будто всё это было частью любовной игры, обещанным развлечением на вечеринке. Так она и провела остаток пути. Можно было, конечно, начать вырываться, но к чему? Силы лучше поберечь на то, что ждёт впереди.

Когда они съехали с автомагистрали, дорога быстро испортилась: сначала съезд, потом второстепенное шоссе — она слышала, как кусты шуршат по бортам фургона. Затем под колёсами захрустел гравий, машину начало бросать на ухабах. Фургон резко остановился, не пытаясь никуда аккуратно припарковаться. Ей развязали руки, но повязку с глаз не сняли. Помогли выбраться; чья-то крепкая рука — не Донована — поддерживала её за талию, пока она не встала на ноги. Потом мягкий, зелёный, густой загородный воздух сменился воздухом дома. Полы там были деревянные, и её туфли с пряжками звонко стучали по доскам, вызывая слабое эхо.