Сам он кофе вообще не любил. Вот на какие жертвы готов был идти.

Ему встречались советы, стратегии: будь добрым, проявляй внимание, слушай собеседницу. Господи, эти люди что, до сих пор живут в деревянных избах? На такую чушь уходит вечность, а Луиза ведь не молодеет. Да и у самого Хо, откровенно говоря, были свои потребности. Интернет удовлетворял большинство из них, но в последнее время Родди всё сильнее томился. Луиза Гай — уязвимая женщина. Некоторые мужчины могли бы этим воспользоваться. От Ривера Картрайта, например, вполне можно было ожидать попытки подкатить. Картрайт, конечно, идиот, однако никогда не угадаешь, на что способна уязвимая женщина, особенно если она неверно понимает сигналы.

Поэтому Хо решил, что ему нужна небольшая практическая помощь. Вот почему он сидел в баре с Маркусом Лонгриджем и Ширли Дандер, делившими соседний кабинет.

— Давно с Луизой разговаривали? — спросил он.

Маркус Лонгридж хмыкнул.

Эти двое были самыми новыми из слабаков, чем и объяснялась их неразговорчивость. В Слау-башне не существовало жёсткой иерархии, но всякому ясно: если Лэм стоит наверху, следующая ступень принадлежит Родди Хо. Здесь ценили мозги, не мускулы. Значит, оба должны были видеть в нём естественного начальника, отсюда и почтительный трепет. На их месте Хо чувствовал бы то же самое. Он отхлебнул безалкогольного пива и повторил попытку.

— Ну хоть о чём-нибудь? На кухне, скажем, или ещё где?

Маркус опять хмыкнул.

Маркусу уже перевалило за сорок — Хо это знал, — но полностью списывать его со счетов не следовало. Высокий, чернокожий, женатый, он определённо убил хотя бы одного человека. И всё же Хо полагал, что Маркус наверняка видит в нём, Хо, молодую версию самого себя. А значит, у него должны найтись практические советы, которыми он не прочь поделиться. Ради этого Хо и пригласил Маркуса на мужской вечер. Пропустить по кружечке, посмеяться, потом поговорить по душам. Правда, перейти к душевной беседе было нелегко, когда по другую сторону от Маркуса сидела Ширли Дандер, похожая на злобный пожарный гидрант. Почему она увязалась за ними, Хо понятия не имел, но она явно портила мужчинам вечер.

Перед Ширли лежала раскрытая пачка чипсов, распластанная по столу, как покрывало для пикника. Хо потянулся за одной картофелиной и получил по руке. «Свои купи». Сейчас она отправила в рот примерно пятнадцать процентов содержимого пакета, недолго пожевала и спросила: — О чём говорить-то?

Хо наградил её взглядом, означавшим: мужчины беседуют.

— Что такое? — поинтересовалась она. — Лимонад не в то горло пошёл?

— Это не лимонад.

— Ну да, конечно. — Она запила чипсы собственным пивом, уж точно не безалкогольным, и вернулась к теме. — О чём с Луизой поговорить?

— Да так. О чём угодно.

— Ты шутишь, — сказала Ширли.

Маркус уставился в пинту. Он пил «Гиннесс», и Хо уже несколько минут придумывал шутку о том, что Маркус и его пиво одного цвета: наблюдательная комедия, так сказать. Но решил приберечь остроту до подходящего момента. Который, возможно, скоро наступит, если Ширли заткнётся.

Она не заткнулась.

— Нет, ты точно шутишь.

— Не понимаю, о чём ты, — сказал он.

— Луиза. Ты правда считаешь, что у тебя есть шанс с Луизой?

— Кто вообще говорил о...

— Ха! Ну умора. Ты правда считаешь, что у тебя есть шанс с Луизой?

— Господи, пристрелите меня прямо сейчас, — произнёс Маркус, но, кажется, не обращался ни к одному из собеседников.

Родерик Хо не впервые задумался, не допустил ли он стратегического просчёта при выборе компании.

— Ты ведь больше не в Риджентс-Парке, — сказал Шон Донован.

Вопросом это не было, поэтому Кэтрин не стала отвечать. Вместо этого она сказала: — Я рада, что ты на свободе, Шон. Надеюсь, жизнь у тебя теперь получше.

— Много воды утекло с тех пор.

Но произнёс он это с таким видом, будто частенько стоит на мостах, дожидаясь, когда мимо проплывут трупы его врагов.

Они подходили к перекрёстку, где выстроились небольшие очереди машин — главным образом такси. В окнах паба на противоположной стороне она видела головы людей, которые беседовали и смеялись. Не место для настоящих любителей выпить — обычная забегаловка. Кэтрин остро ощущала присутствие Шона Донована рядом, его плотное солдатское тело. Ему было уже далеко за пятьдесят, но физической силы не убавилось. В тюрьме он наверняка не вылезал из спортзала. А в камере отжимался, качал пресс, делал все эти упражнения, от которых мышцы остаются крепкими.

Мимо прогрохотала вереница автобусов. Она дождалась, пока шум утихнет, и сказала: — Мне пора, Шон.

— Даже на бокал не уговорю?

— Я больше не пью.

Он тихонько присвистнул. — Вот уж действительно суровый срок...

— Справляюсь как-то.

И да и нет. Обычно — да. Но случались трудные часы, ранними летними вечерами или поздними зимними ночами, когда она уже чувствовала себя пьяной, словно незаметно сорвалась, проснулась посреди старой жизни и снова занималась тем же самым. Пила. А дальше началось бы разрушение, которому могло не оказаться конца.

Ещё одна рюмка означала не просто срыв. Она означала превращение в человека, которым Кэтрин поклялась больше никогда не быть.

— Тогда чашку кофе.

— Не могу.

— Господи, Кэтрин. Сколько лет уже прошло? А ведь мы были... близки.

Об этом ей думать не хотелось.

— Шон, я всё ещё работаю в Службе. Меня не должны видеть с тобой. Я не могу так рисковать.

Она пожалела о последних словах, едва они сорвались с губ.

— Рисковать, значит? С кем поведёшься, от того и наберёшься?

— Я вовсе не это хотела сказать. Просто я действительно не могу с тобой встречаться. Проводить вместе время. Не из-за... твоих неприятностей. А из-за того, кто я. Чем я занимаюсь.

— «Твоих неприятностей». — Он рассмеялся и покачал головой. — Прямо как моя покойная матушка, царствие ей небесное. «Твои неприятности» — так она говорила и безутешной вдове, и раскапризничавшемуся ребёнку. Не любила вдаваться в различия.

Опять это слово. Различия.

— Рада видеть, что у тебя всё хорошо, Шон.

— Ты и сама прекрасно выглядишь, Кэтрин.

Возможно, об их состоянии лучше всего свидетельствовало то, что каждый счёл нужным уверить другого в его пригодности к дальнейшей эксплуатации.

— Ну тогда прощай.

Светофор разрешал переход, и она сразу пересекла улицу. На другой стороне Кэтрин не оглянулась, но знала: обернись она — и увидит, как Шон смотрит ей вслед. На таком расстоянии цвет его глаз не разобрать, однако она была уверена, что они остались грозовыми, какими бывали в самые мрачные его минуты.

— Похоже, тебе не помешает компания.

Луиза не ответила.

Не смутившись, мужчина пристроился на соседнем табурете. Отражение в зеркале подсказало ей, что он вполне ничего: лет тридцать пять, выглядит отлично; костюм угольного цвета, сшитый на заказ, галстук с замысловатым сине-золотым узором, нарочито ослабленный — дескать, внутри живёт свободная душа. Очки в тонкой чёрной оправе. Луиза готова была поставить на кон следующую водку с лаймом, что стёкла в них простые, без диоптрий. Модный ботаник. Но поворачиваться, чтобы проверить, не стала.

— Ты ведь сидишь здесь уже тридцать семь минут и ни разу не посмотрела на дверь.

Он выдержал паузу, давая ей оценить изящество точного числа и остроту наблюдения. Тридцать семь минут, и никого не ждёт. Без сомнения, он посчитал и её напитки: она уже допивала третий.

А теперь — смешок.

— Так ты из молчунов. Здесь такие редко попадаются.

«Здесь» означало южнее Темзы, хотя недостаточно далеко на юг, чтобы исчезли костюмы на заказ и дорогие галстуки. Отсюда было недалеко на автобусе до её квартиры-студии. С наступлением жары, когда улицы пропитались запахом асфальта и поджаренной пыли, квартира казалась ещё теснее прежнего, будто сжималась от духоты. Всё там словно пульсировало. Всякий раз, возвращаясь домой, Луиза с новой силой понимала: ей хотелось бы быть где угодно, только не там.