Снова грохочет гром — так близко, словно раскаты срываются с самой крыши. На этот раз его сопровождает — да, именно — вспышка молнии. Внезапный электрический разряд заливает светом комнаты без занавесок, и, будь здесь кто-нибудь, его непременно стало бы видно, словно на фотографии, выхваченной этой вспышкой… Но здесь никого нет. Совсем никого. Если только тень в углу не темнее, не гуще, не плотнее, чем должна бы быть… Если только она не движется как призрак, беззвучно взлетая по последнему лестничному пролёту на самый верх, туда, где комнаты теснее и ближе к небесам…

Первая из этих комнат, хотя и пуста, как остальные, сегодня почему-то кажется ещё более пустой — словно пустота её стала постоянной; словно отсутствие Кэтрин Стэндиш пополнило длинный ряд утрат, которыми кормится Слау-башня; словно здание не успокоится, пока не выгонит всех своих обитателей. Словно оно жиреет от потерь. Призрак, конечно, понял бы этот язык. Призрак задержался бы на пороге, смакуя покинутый воздух, забытый на вешалке зонт, пыль, уже оседающую на столе и оконной раме. Но призрака — если он есть и если он здесь — следы Кэтрин Стэндиш, по-видимому, не интересуют. Вместо этого он замирает на площадке перед единственной закрытой сейчас дверью во всём здании. Из-за двери доносится звук, больше подходящий для скотного двора, — возможно, храп недовольной жизнью свиньи. Над головой вновь ворчит гром, и в верхней комнате ему вторит собственный раскат; только небесный гром насторожен и полон намерения, а свинья, похоже, спит непробудным сном.

Наконец начинается дождь — возможно, его призвали одним лишь упоминанием зонта. Сначала по стёклам тяжело застучали редкие капли, затем чаще, затем повсюду: дробь по крыше, удары по стенам. Олдерсгейт-стрит, как и весь остальной Лондон, давно ждала этого мгновения. Если бы городские улицы могли вздыхать, именно так она сейчас и вздохнула бы. Но, конечно, они могут. И вздыхают. И она вздыхает. Это тот самый звук, который всегда скрывает шум дождя: благодарный вздох мостовых.

А в Слау-башне всё ещё раздаётся храп. Возможно, на мгновение стирается граница между мирами: призрак прошёл бы через эту дверь без малейшего труда — никакая дверь не преграда настоящему привидению. Но вместо этого на ручку ложится рука в перчатке, ручка тихо поворачивается, дверь подаётся, и в последние мгновения чьей-то жизни наконец становится видна фигура с гладко зачёсанными волосами. Это Себ, человек Питера Джадда, призрак в машине Пи-Джея, явившийся забрать то, чего не отдал Джексон Лэм; заодно заставить умолкнуть этот скотный храп. Лэм может сколько угодно измываться над подчинёнными, но за беспокойство, причинённое сильным мира сего, всегда приходится платить.

Дверь распахивается на удивление тихо. Вот Джексон Лэм, развалившийся за столом, и воздух вдруг наполняется его запахами: старыми и свежими пуками, давнишними и только что выкуренными сигаретами, одеждой, чьи лучшие дни — а может, и недели — остались далеко позади. Его мощный, размеренный храп нисколько не изменился с появлением Себа, и предстоящее дело оказалось бы до боли простым, не сложнее мытья очередной бутылки, если бы не одно обстоятельство: глаза Лэма открыты, а в руке у него пистолет.

Последнее, что Себ узнаёт об этом мире, прежде чем его собственный призрак покинет его, — если открыть достаточно много дверей, рано или поздно наткнёшься на тигра.

Лэм перестаёт храпеть, убирает пистолет в ящик стола и вытаскивает из кармана сигарету. Но прежде чем прикурить, тянется к телефону.

Чёртова морока — избавляться от трупов.

Хорошо, что у него для этого есть хромые кони.