Но по сравнению с тем, что он оказался здесь с этим человеком, тревога о зубах была сущим пустяком.

— Теперь всё нормально? — спросил тот.

Дуглас кивнул. Закашлялся. Снова кивнул.

— Извини за это.

Тревога начала редеть, словно туман, превращающийся в лёгкую дымку.

— Ребята перевозбудились, их можно понять. Ты впустил на объект весьма опасных типов. Хочешь объяснить, зачем?

— Я… Это… Не могу. Секретно.

— Да, конечно. Послушай, сынок, сейчас из-за этого точно не стоит переживать. — Человек стянул балаклаву и оказался самым обыкновенным с виду мужчиной. — Я из Риджентс-Парка, фамилия Даффи. Можешь звать меня Ник. На объект проникли посторонние — мы оба это знаем. Незаконное проникновение на объект Службы. И знаешь что? Сегодня такое происходит уже не впервые. Так что забудь о том, что ты сделал или не сделал, соблюдались инструкции или нет. Сейчас нам всем немного неловко, и главное — всё исправить. Скажи-ка, сколько их?

— Четверо, — сказал Дуглас.

— Отлично, мы так и думали. А из ваших сколько людей внизу?

— Я один, — ответил Дуглас. И добавил: — А вы разве не должны это знать? Если вы из Парка?

— Да, сегодня у нас небольшая неразбериха. Сам знаешь, как бывает. Расскажи лучше, как работает задний вход. Там какой-то люк?

Дуглас рассказал.

— И снаружи его никак не открыть?

— Никак. Он полностью защищён.

— Ага. Отлично. Я так и предполагал. Спасибо, Дуглас.

Дуглас кивнул и заметил, что опять дышит нормально. Это принесло облегчение, которое в ту же секунду потеряло всякое значение. Удар его тела о пол фургона прозвучал громче выстрела. Даффи остался доволен: он воспользовался глушителем швейцарского производства и не был до конца уверен в его стопроцентной эффективности, но результат говорил сам за себя. Он опустился на колени и затолкал тело Дугласа под скамью. Будь у него пять минут и ведро мыльной воды, он, возможно, отмыл бы и брызги мозгов с обшивки. Но времени как раз и не было.

Одним меньше, подумал он. Осталось четверо.

Ночка обещает быть занятой.

Он натянул балаклаву, погасил фонарь и вышел в густеющую темноту.

Паб находился неподалёку от Грейт-Портленд-стрит. Диана помнила, что уже бывала здесь — на поминках по погибшему агенту Дитеру Хессу. Тогда говорили всё положенное по такому случаю, благочестиво и сдержанно. Между тем Хессу, как большинству двойных агентов, можно было доверять ровно настолько, насколько далеко сумеешь швырнуть десятифунтовую купюру: где она упадёт, там он тебя и поджидал бы. Но такова уж природа этого ремесла. Шпион отбрасывал столько теней, сколько ветвей у араукарии, и, слушая его рассказ о вчерашней погоде, можно было заработать хлыстовую травму шеи — так часто приходилось вертеть головой.

Диана Тавернер пила «Джонни Уокер Блэк Лейбл» — виски для особых случаев — и пыталась определить, насколько особым оказался нынешний.

В том, что до дамы Ингрид наконец дошла суть происходящего, сомневаться не приходилось. Другое дело — успела ли она отреагировать. Если да, карьере Тавернер вряд ли суждено пережить эту неделю. Одно дело — плести интриги и кипеть от злости по углам: на том и держится офисная жизнь. И совсем другое — привести замысел в действие. Это уже объявление войны. А с противником вроде дамы Ингрид выиграть можно только войну, которая закончилась прежде, чем прозвучал стартовый выстрел.

Но упускать такой случай было бы непростительно…

Диана медленно отпила виски, стараясь не замечать внезапной тяги к сигарете, которую алкоголь пробуждал неизменно. Где-то сейчас, под коркой Лондона, Шон Донован искал доказательства, способные не просто вышибить Ингрид Тирни из начальственного кресла, но и довести её до суда и тюрьмы. В том, что доказательства лежат в архиве, Диана не сомневалась: она слишком хорошо знала, как устроена голова дамы Ингрид. Ингрид умела думать по-комитетски и прекрасно разбиралась в заседаниях советов директоров; в конечном счёте мыслила она как государственная чиновница. И следовало бы ей понять, что это не лучшее качество для человека, окружённого другими чиновниками. Спрятать документы среди цунами других документов казалось очевидным решением — потому что документы были всегда. Всегда. В этом заключалось спасение каждого чиновника и его окончательная погибель. Ведь непременно надо сводить бюджеты и умиротворять сторонних участников; существуют планы перелётов и заявки на закупки, отказы от претензий, контракты и гарантии. Если делаешь что-то за пределами юрисдикции — запасись бумажкой, которая прикроет задницу; если в её пределах — распишись в ведомости сверхурочных. Причём на каждой бумажке должны стоять подписи в трёх экземплярах, а копии обязаны отправляться в дело: на тот день, когда тебя призовут отвечать за поступки, о которых ты давно забыл… Служба, как и любая корпорация, работала благодаря бумажкам. Не часовой механизм, а бумажная волокита вращала её колёса. И происходило это лишь потому, что никто ещё не придумал убедительного способа прекратить такое безобразие — во всяком случае, достаточно убедительного для чиновника. Людей, известных своей приверженностью привычкам и гибкостью носорога в узком коридоре.

Итак, доказательства находились там, среди сведений, недавно перевезённых на защищённый объект вне обычной сети. Правда, Диана и сама могла бы отправиться на их поиски в любой момент за последние несколько лет — но тогда подверглась бы опасности, которой теперь от её имени подвергался Донован… К тому же утечка закончилась бы отмыванием репутации виновных — или, как это ещё называлось, расследованием парламентского комитета: непременное следствие сосредоточилось бы на том, кто допустил утечку, а не на её содержимом. Несколько разоблачителей недавнего прошлого послужили наглядным уроком. Возможно, для интернет-поколения они и стали героями, но Диана Тавернер не представляла своего будущего в каморке посольства или на скудном пайке в чужой столице. Нет. Если доказательства всплывут благодаря чужим усилиям, она сможет с ужасом наблюдать, как разоблачают коррупцию начальницы Службы; выразить поддержку потрясённому министру; смиренно принять временное руководство, пока не уляжется пыль… Бросая вызов Ингрид Тирни, нужно было заходить сбоку. А для этого подходил такой человек, как Шон Донован. Ему можно было доверять именно потому, что он не шпион, а солдат, с другим представлением о верности. В его случае верность требовала отомстить Службе, которая причинила ему зло.

Разумеется, если бы он узнал, что виновницей этого зла была сама Тавернер, возникли бы определённые сложности…

Она допила виски, перебрала ближайшие возможности и заключила, что возможностей у неё нет. Оставался единственный доступный шаг: заказать ещё стакан.

Ждать, пока её обслужат, долго не пришлось: бармен был мужчиной. Когда это перестанет работать… Диана понятия не имела, что станет делать, когда это перестанет работать. Всё равно что размышлять о смерти. Пока бармен наливал ей виски, она огляделась, заметила в соседнем зеркале своё отражение — и с ужасом увидела в каштановых волосах будто бы седую прядь… Слава богу, всего лишь игра света. И всё же отражение лишний раз напомнило ей о нынешнем положении: время шагало дальше, не обращая ни на кого внимания, и возможности следовало хватать на лету. Лучше сгореть ярко, чем робко угаснуть.

Погружённая в эти мысли, она не уделила должного внимания человеку в углу. Гладкому, даже лощёному мужчине с зачёсанными назад тёмными волосами, высоким лбом и карими глазами. Перед ним лежала развёрнутая газета, которую он будто бы внимательно изучал. На деле же главным его занятием было наблюдение за Дианой Тавернер.

— Я же говорил, что сумею завести машину без ключа.

— Про автобусы уговора не было, — заметил Лэм.

Хо превратил крыльцо в растопку и пробил внушительную дыру там, где прежде была входная дверь. Учитывая скорость, с которой он ехал, это многое говорило о прочности старого доброго лондонского автобуса и гораздо меньше — о мастерстве строителей дома. Прихожую устилали куски кладки, битое стекло и деревянные щепки. Часть дверной коробки лежала поперёк спины Бейли. Въедь автобус хоть чуточку дальше, расплющил бы его, как жука.