— И с тех пор вы не общались?

— Мы и тогда, собственно, не общались. Просто очередной человек в форме, один из тех, у кого был практический опыт борьбы с повстанцами.

— Понятно.

— А почему вы спрашиваете? Мне нужно что-то знать? — Она показала на сотрудников. — Нам нужно что-то предпринять?

Дама Ингрид долго смотрела на неё отсутствующим взглядом, словно изо всех сил пыталась что-то вспомнить, а Диана случайно загораживала нужное место. Этим приёмом можно было вытянуть сведения даже из самого неуступчивого подчинённого. Но сейчас Диана сохраняла выражение едва заметной тревоги и готовности помочь, ни разу не сорвавшись на лишнее слово. Наконец дама Ингрид покачала головой. — Нет, дорогая. Просто всплыло имя, вот и всё. — Она помахала листком. — Уверена, здесь всё в порядке. Как вы и сказали, проблема решена. Краткосрочные расходы, долгосрочная выгода.

— Всё согласно заданию.

— Материалы вплоть до уровня «Вирджил», верно?

— Включительно. Опять-таки согласно заданию, — сказала Диана. — Что-то не так, Ингрид? Вы выглядите встревоженной.

— Встревоженной? Конечно нет. Простите, что задержала вас, Диана. Приятного вечера.

Теперь в коридорах было тихо. Даже стук её собственных каблуков казался ей каким-то неровным, словно он чуть-чуть не совпадал по времени с движением ног.

Вернувшись в кабинет, она села не за письменный стол, а в кресло в углу, рядом с низким журнальным столиком. Здесь она обычно выпивала вечером джин с тоником: тихая награда за хорошо проведённый день. Здесь готовилась к редким публичным выступлениям, приправляя речь одной-двумя фразами, над которыми потом будут поровну щебетать и хихикать в «Твиттере». И сюда садилась, когда ей требовалось укрытие: когда за письменным столом она чувствовала себя слишком открытой.

Дама Ингрид знала, что её сотрудники в большинстве своём считают, будто она не догадывается: нынешние коды допуска названы в честь персонажей «Тандербёрдов». Но ей было удобно, когда её недооценивали в вещах, не имеющих значения. Она не сомневалась, что большинство сотрудников видят в ней всего лишь главную бумажную крысу. И столь же твёрдо знала, что поручение, выданное Диане Тавернер, не включало перемещение документов с грифом «Вирджил». Дама Ингрид давно решила, что секреты второго уровня — идеальное укрытие. Под грифом «Скотт» хранилось всё соблазнительное: плащи и кинжалы, сведения, составлявшие коронные драгоценности любой разведслужбы. А «Вирджил» по большей части скрывал данные, интересные разве что преданному счётному фанатику с фетишем на бюджетные вопросы: сколько потратили на обновление программ, субсидирование столовой или замену ковров. Поэтому, если в архивах Службы у дамы Ингрид имелись какие-нибудь чёрные тайны, гнездились они именно под грифом «Вирджил».

А любой внимательный наблюдатель за карьерой Ингрид Тирни знал: далеко не всё в её жизни сводилось к перекладыванию бумажек. Чёрные тайны у неё были.

Через некоторое время она достала из сумочки мобильный телефон.

Ник Даффи ответил после первого гудка.

— Планы изменились, — сказала она.

Ривер провалился всего на фут, не больше, но приземление на цементный пол вышло достаточно жёстким, чтобы каждая косточка напомнила ему о должке Нику Даффи. Мысль стоило сохранить на потом.

— Всё нормально, — крикнул он Луизе.

Она спрыгнула следом, куда изящнее, и сразу повела лучом фонарика по помещению. Вдоль стен, исчезая в полу и потолке, тянулись пучки синих и красных кабелей, стянутые в жгуты. Посередине на бетонной тумбе располагался горизонтальный штурвал — таким, пожалуй, открывают канализационный люк.

— Это что? — спросил Ривер.

— Какой-то слив?

— Нет, у тебя в руке.

— Фонарик.

— Я вижу. Почему он в виде свиньи?

— …Просто такой.

— Понятно.

— Это фонарик из бардачка, ясно? Знала бы, что мы отправимся исследовать подземелья, снарядилась бы получше.

— Ладно, — сказал Ривер. — Посвети-ка сюда.

На стене он обнаружил нечто похожее на электрический щиток, запертый металлической защёлкой.

Луиза держала луч неподвижно, пока Ривер дёргал защёлку, поначалу явно не желавшую сдаваться. Но наконец металл подался, дверца распахнулась, и внутри обнаружился удивительно чистенький телефон с дисковым номеронабирателем.

— Ты или я? — спросил он.

— Давай ты.

Он протянул руку к трубке, но прежде, чем успел до неё дотронуться, телефон зазвонил.

Однажды Кэтрин слышала про путешественника, который ещё до появления электронных книг пешком пересекал Альпы с романом в рюкзаке: прочитав страницу, он вырывал её и выбрасывал, облегчая ношу. В этом была своя прелесть. Жить без багажа, отбрасывая каждый эпизод собственной истории, едва он завершится; оставлять будущее чистым, не разбавленным всем, что случилось прежде. Всегда быть на первой странице. Никогда не возвращаться назад и не переживать заново собственные ошибки.

В душной комнате Кэтрин слегка бредила, но ещё сохраняла достаточно ясности, чтобы это понимать. Состояние немного напоминало то, что люди называют «опьянением». Дилетанты, разумеется; те, кто по-настоящему не напивался ни разу в жизни. А уж если человек напивался всего однажды, об истинном пьянстве он не имел ни малейшего представления.

Бутылка по-прежнему стояла на подносе, плохо замаскированная сэндвичем, яблоком, овсяным батончиком и водой. Всё перечисленное Кэтрин мысленно вычеркнула. По цвету неба за окном можно было понять, что прошли целые сутки с тех пор, как она вышла на улицу и услышала шёпот призрака: «Кэтрин?» Как и большинство бед в жизни, эту можно было предотвратить крошечной поправкой в собственном поведении. Поверни она тогда, как и полагалось доброму разведчику, обратно в Слау-башню при первом появлении Шона Донована — ничего бы этого не случилось. Стоило ей сказать одно слово Чарльзу Партнеру, и шестерёнки Службы немедленно завертелись бы. В том и состояло преимущество близости к самому главному человеку. Когда между вами есть доверие, одного слова достаточно, чтобы дело сдвинулось с места.

Вот только Чарльз Партнер был мёртв: вышиб себе мозги в ванной. А новым начальником Кэтрин стал Джексон Лэм, которого одним доверием с места не сдвинешь.

Воду, батончик, яблоко и сэндвич она мысленно отстранила от происходящего: это была не их битва. В борьбе за власть над комнатой участвовали только она сама и бутылка вина. И по какой-то причине бутылка больше не стояла на подносе: она ухитрилась преодолеть разделявшее их пространство, словно жуткая кукла из фильма ужасов, и теперь уютно устроилась у Кэтрин в ладони.

Что ж, так даже лучше. Раз предстояла борьба, разумнее всего было крепко держать себя в руках; а крепкая хватка на бутылке лишь подчёркивала симбиотическую природу их отношений. Бутылка хранила ключ к прошлому Кэтрин: все страницы, которые та так старалась выкинуть, можно было перечитать от первой до последней, стоило только отвинтить крышку и осушить содержимое. Правда, позволяя ей это, бутылка жертвовала собственным будущим — превращалась в пустую посудину. Но такова уж природа созависимости: один из двоих должен умереть. Взять хотя бы Чарльза Партнера.

Кэтрин сидела на кровати, прислонившись спиной к стене. Бутылка удобно лежала в руке, словно её изгибы специально подогнали под ладонь. А пломба на крышке была такой ненадёжной, такой податливой — только и ждала, чтобы её провернули…

Все те вечера, когда она сидела в кабинете Джексона Лэма и смотрела, как он расправляется с бутылками куда большего размера, должны были стать для неё самым суровым испытанием. Но нет: теперь она осталась одна и рисковала сорваться. Причём срыв всё меньше походил на падение, а всё больше — на простую возможность расслабиться, вернуться к той, кем она всегда была, сколько бы ни убеждала себя в обратном.

Не такое уж страшное предательство, правда?

Кэтрин наклонила голову и прислушалась, словно ждала, что голоса вернутся и прошепчут ответ ей на ухо. Но ничего не произошло. Где-то далеко машина переключила передачу, и только. В комнате будто стало чуть темнее. Но с комнатами такое часто случалось в это время суток. Никакого знака здесь не было. Просто ещё одно мгновение, которое можно вырвать и выбросить.