Но минуту спустя на пороге появился не Лэм, а Ривер.

Темза обмелела. В прежние времена рассказывали, как река замерзала: под мостами устраивали ярмарки на льду, а конькобежцы выписывали виражи мимо достопримечательностей, стоявших здесь с незапамятных времён. Но Шон Донован не припоминал, чтобы когда-нибудь слышал о полном пересыхании Темзы. Когда это случится, вонь наверняка сведёт столицу с ума.

Если, конечно, та ещё не сошла. Бешеный ритм, озлобленность уличного движения — во всём этом чувствовалось какое-то социопатическое жужжание.

А сколько тайн выплывет наружу, когда взгляду откроется растрескавшаяся, облезающая слизь речного дна! Всё, что правящая верхушка пыталась смыть, утопить во тьме, будет задыхаться под солнечными лучами. Прятать что-либо станет негде.

Он стоял под деревом на набережной. Дерево было жалкое, бурое и почти не давало тени; набережная была опутана сетью камер наблюдения и вовсе не давала уединения. Но Донован верил в организационный бардак и знал: рано или поздно человек, который ошивается здесь, явившись на встречу раньше времени, и фигура в капюшоне, бросившая фургон, из которого примерно в миле отсюда выкинули труп, окажутся на одной записи следствия. Только произойдёт это ещё нескоро. Словно желая в этом убедиться, он взглянул на часы, потом поднял глаза к небу. Солнце перешло к запасному плану: хватит церемониться — поджарить всё, до чего дотянутся лучи.

На мгновение ослеплённый, он не заметил Бена Трейнора, пока бывший военный не оказался совсем рядом.

— Шон.

Хотя они расстались всего несколько часов назад, мужчины пожали друг другу руки.

— Всё нормально?

— Со мной да, — ответил Донован. — А женщина?

— Хватит переживать. У неё там прямо санаторий. — Трейнор огляделся, совершив полный оборот на триста шестьдесят градусов. Ничего тревожного не заметил. — А Монтейт? Небось не прыгает от счастья?

Уж он-то точно не прыгает, подумал Донован.

— Бен, всё пошло не так. По моей вине.

— Насколько не так?

— Хуже некуда.

Трейнор кивнул. Снова отвёл взгляд, на этот раз к южному берегу, и глаза его затуманились: он мысленно подстраивался под изменившиеся обстоятельства. Потом снова посмотрел на Донована.

— Ладно, — сказал он. — Значит, не лежит связанный в фургоне и не жарится, как курица в духовке. Между нами, Шон, человечество без него не слишком-то обеднеет.

— Уходи сейчас же, — сказал Донован. — Позвони парню. Скажи, что всё отменяется. Он знает, что делать.

— Ага, и что дальше? Мы ведь уже столько прошли.

— Похищение — это уже было чересчур. Убийство — совсем другая черта.

— Ты что, свернул ему его никчёмную шею?

— Он попытался удрать, чёрт побери. Надо отдать мелкому гадёнышу должное. Я думал, он сразу расклеится и заноет.

— Все бы так подумали.

— Я его догнал. Ударил. Всего один раз, понимаешь?

— Не рассчитал силу.

Силу-то Донован, пожалуй, вполне умел рассчитывать. Чего он не учёл, так это злости — неизменной спутницы последних лет, вечно угрюмо ворочавшейся где-то под поверхностью. На парковке злость стояла рядом и следила, чтобы он не придержал кулак. Он ударил Монтейта так сильно, как вообще когда-либо бил кого-нибудь. Уже в ту секунду, когда кулак достиг цели, Донован понял, что переступил черту.

Их внимание привлёк вой сирены, но это оказалась скорая помощь. Какой-то бедолага, должно быть, свалился от жары. Донован подождал, пока её завывания растворятся в прочем городском гомоне, и сказал: — Ты всё ещё здесь.

— Мы ещё можем довести дело до конца.

— Может быть. Может быть. Только сухими из воды нам уже не выйти.

— Шон, — произнёс Трейнор. — Нам и раньше не светило выйти сухими из воды.

Риверу Картрайту казалось, будто из него вынули все внутренности, перемешали, как салат, а потом запихнули обратно — как придётся. Он старался двигаться естественно и при этом ничего внутри не растрясти, из-за чего выглядел человеком, который держит на макушке невидимое яйцо и боится его уронить.

Ник Даффи отлично знал своё дело.

— Твой дед не вечен, — сообщил он Риверу, выводя его из Парка.

Ривер ещё не оправился от столь неожиданного поворота судьбы. — Это ты к чему? В одной руке он сжимал телефон, в другой — остатки самоуважения. От любого неосторожного движения рисковал выронить что-нибудь одно. Или сразу оба.

— Кто-то вытащил твои яйца из огня. А друзей у тебя здесь, сам понимаешь, нет.

— А о тебе, конечно, все отзываются с восторгом.

— Послушай доброго совета. — Даффи обнял Ривера за плечи — издали этот жест вполне мог показаться дружеским. Он сдавил пальцы, прекрасно зная, куда нажать. — Не трудись возвращаться в Слау-башню. Все эти бланки, никому не нужные отчёты — от них ведь крыша едет. Так что какого хрена тебе просто не уволиться? Попробуй себя в чём-нибудь другом, в «Макдоналдсе», например. Прикинься, что не говоришь по-английски, — оторвут с руками. Потому что карьера у тебя в разведке? Она мертвее твоего приятеля Паука.

— Он не умер.

— Нет, но каждое утро ему подносят к губам зеркальце. Проверить.

К тому времени они уже вышли за ворота, на противоположную сторону дороги от парка. По дорожкам катили коляски матери, бегали какие-то сумасшедшие любители пробежек, но в основном люди сидели компаниями, отыскав хоть клочок тени. Было это оцепенение или умиротворение, понять трудно; в любом случае странно было наблюдать такую картину, выслушивая почти неприкрытые угрозы.

— Моему деду за восемьдесят, — сказал Ривер. — В иной день ему трудно подниматься по лестнице. Особенно когда суставы разболятся.

— Ты и сам в ближайшее время по ступенькам через одну бегать не будешь.

— Но даже в самый скверный день он соскребёт тебя с подошвы, не задумавшись, — сказал Ривер и пошёл прочь, свободно размахивая руками, почти не походя на человека, которого только что основательно обработал профессионал. Он успел завернуть за угол, прежде чем рухнул между припаркованными машинами и выблевал всё в сточную канаву.

А теперь он снова был в Слау-башне.

— Мы думали, это Лэм.

— Спасибо на добром слове.

— Ты был в Парке, — сказала Луиза. — Почему тебя отпустили?

— Не знаю. Кэтрин всё ещё не нашли?

— Ты знаешь, где она? — спросил Маркус.

Ривер показал им телефон.

Луиза взяла его и подошла поближе к окну, поворачивая экран к свету. Изображение не менялось: Кэтрин, в наручниках и с кляпом во рту, сидит на кровати.

— Так вот зачем ты сорвался и помчался в штаб-квартиру?

Но Ривер уже смотрел на мониторы Хо. — А это что за ублюдок?

— Терпеть не могу, когда у меня за спиной ходят, — сказал Хо.

— Его зовут Сильвестр Монтейт, — сказала Луиза. — А почему он ублюдок?

— Это он похитил Кэтрин. Откуда у вас его фотография на экране?

— Мне не нравится, когда…

— Заткнись.

— Его труп только что выбросили в районе SW1, — сказал Маркус.

— Его кто-то убил?

— А заодно устроил несанкционированную свалку. Эту деталь не упускай.

Риверу было не до шуток. — Он был на мосту. Раньше. Это он послал меня в Парк. Ему нужно было одно досье.

Маркус вспомнил человека на мосту, когда они с Ширли отправились искать Ривера, а нашли вместо него мороженое. Наверное, лучше пока об этом не говорить. А ещё лучше — никогда.

— Если Монтейт похитил Кэтрин, а теперь мёртв, что же с ней стало? — спросила Луиза.

Ширли взяла телефон и принялась изучать фотографию.

— Этот ублюдок хотел получить досье проверки премьер-министра, — сказал Ривер.

— Добыл?

— Как бы не так.

— Она сидит, — сказала Ширли.

— Что?

— Кэтрин. На фотографии. Она сидит.

— Ну и?

— Обычно на фотографиях заложники лежат.

Ривер уставился на неё. — Вот как, значит?

— Да. Нет. Не знаю. Просто это выглядит странно. Постановочно.

— Думаешь, подделка?