Другого пути нет, и наш дух устремляется вверх по лестнице, по дороге замечая узоры на стенах: неровную бурую кайму, похожую на очертания ещё не нанесённого на карту материка и отмечающую высоту подъёма сырости; извилистую загогулину, в которой при скудном освещении можно принять языки пламени. Фантазия, конечно, но жара и царящая в доме удушливая атмосфера невольно поддерживают это впечатление. Словно кто-то — или что-то — оказывает зловещее влияние на тех, кто находится в его власти.

На первой площадке — две двери. Выбрав одну наугад, дух оказывается в неряшливом, обшарпанном кабинете. Два стола, два компьютера; лампочки ждущих мониторов негромко перемигиваются в темноте. Разлитое здесь так долго не вытирали, что лужицы успели стать пятнами, а пятна, которые так долго не замечали, вошли в интерьер. Всё либо жёлтое, либо серое; всё либо сломано, либо кое-как починено. На крышке принтера, втиснутого в слишком узкую нишу, зияет ломаная трещина. Бумажный фонарик, заменяющий плафон одной из потолочных ламп, порван и висит набок; на второй лампе плафона нет вовсе. У грязной кружки на одном столе отломана ручка. Грязный стакан на другом — со сколом. По краю тянется жирный след от губ: поцелуй готки, оставивший вместо нежности презрительную усмешку.

Нет, неприкаянному духу здесь не место. Наш беззвучно фыркает, исчезает, появляется в соседнем кабинете, затем в двух кабинетах этажом выше и наконец на площадке самого верхнего этажа, стремясь охватить взглядом всё здание. И увиденное ему решительно не нравится. Эти на вид пустые помещения на самом деле кишат жизнью: в них пенится раздражение, бурлит желчь, клокочет мука принудительного безделья. Только один кабинет — тот, где стоит самая дорогая компьютерная техника, — кажется почти не тронутым пыткой нескончаемой скукой. И лишь в другом — меньшем из двух на верхнем этаже — заметны признаки толковой, добросовестной работы. Во всех остальных непрерывно перемалывают бессмысленные задания: занятие для праздных рук сводится, по-видимому, к переработке бесконечных массивов сведений, сырых данных, почти неотличимых от рассыпанных в беспорядке букв, приправленных случайными числами. Будто канцелярскую работу какого-нибудь демона-летописца передали из преисподней сюда и превратили в будничную повинность, которую обитатели обязаны исполнять без конца и края. Иначе их сошлют во тьму ещё более глухую. Делай — проклят, не делай — тоже проклят. Таблички «Оставь надежду, всяк сюда входящий» на дверях нет лишь потому, что любой офисный служащий знает: убивает вовсе не надежда.

Убивает знание о том, что надежда убивает.

...Эти помещения, сказали мы. Но одно осталось непосещённым: более просторный кабинет на верхнем этаже. Он погружён во мрак, однако вовсе не пуст. Если бы у нашего духа имелись уши, ему не пришлось бы прикладывать их к двери: звук, доносящийся изнутри, нисколько не стесняется. Он громкий, низкий и вполне мог бы принадлежать какому-нибудь скотному двору. Дух слегка вздрагивает, почти безупречно изображая человеческий испуг, и ещё прежде, чем затихает этот звук — не то храп, не то отрыжка, не то рычание, — спускается обратно по Слау-башне: мимо безотрадных кабинетов второго и первого этажей, по последнему лестничному пролёту, составляющему весь первый уровень здания, втиснутого между китайским рестораном и газетной лавкой, торгующей всем на свете. Он выскальзывает в затхлый безветренный двор, как раз когда время вновь вступает в свои права и стирает неприкаянного гостя, словно дворник смахивает со стекла автомобиля насекомое. Исчезновение сопровождается тихим хлопком — таким скромным и учтивым, что женщина его не замечает. Она лишь дёргает ручку двери, проверяя, закрыта ли та, хотя смутно уверена, что уже это делала; после чего с той же деловитостью, что отличает её работу в кабинете на верхнем этаже, выходит со двора в переулок, огибает угол и оказывается на Олдерсгейт-стрит. Повернув налево, она не успевает пройти и пяти ярдов, когда её заставляет вздрогнуть звук. Не хлопок, не взрыв и даже не оглушительная отрыжка из тех, на которых специализируется Джексон Лэм. Просто её собственное имя, произнесённое голосом из другой жизни: «Кэт...»

— ...рин?

Кто здесь? — мелькает у неё мысль. Свой или чужой?

Словно это ещё имеет значение.

— Кэтрин Стэндиш?

Теперь в ней что-то дрогнуло от узнавания. На мгновение она мысленно прищурилась, хотя лицо осталось совершенно спокойным. Пыталась нащупать воспоминание, мерцавшее за матовым стеклом. Потом стекло прояснилось — и оказалось дном стакана, уже пустого, но всё ещё покрытого мутным налётом.

— Шон Донован, — произнесла она.

— Помнишь, значит.

— Да. Конечно помню.

Забыть его было трудно. Высокий, широкоплечий, с носом, который ломали не раз и не два — «чётное число раз», как он однажды пошутил, «иначе ещё кривее был бы». Волосы с проседью, стального оттенка, стали длиннее, чем ей помнилось, но всё равно едва отросли после короткой армейской стрижки. Глаза оставались синими — а какими ещё им быть? — только в сумерках она уже различала в них не сентябрьскую небесную голубизну, а грозовую синеву, появлявшуюся у него в мрачные минуты. Высокий, широкоплечий — да, это она уже отметила. Размером никак не меньше чем вдвое крупнее неё. Должно быть, забавная картина: они стоят рядом в фиолетовых сумерках; он, воин до мозга костей, и она — в застёгнутом до горла платье с кружевными манжетами и в туфлях с пряжками.

Обойти эту тему было невозможно, и она произнесла: — Я не знала, что тебя уже...

— Выпустили?

Она кивнула.

— Год назад. Тринадцать месяцев. Голос тоже забыть было трудно, особенно лёгкий ирландский выговор. Кэтрин никогда не бывала в Ирландии, но иногда, слушая Донована, видела перед собой мягкую зелень её пейзажей.

Алкоголизм, конечно, способствовал богатству воображения.

— Могу назвать и точное число дней, — добавил он.

— Наверное, тебе пришлось тяжело.

— О, ты даже не представляешь, — сказал он. — Буквально не имеешь понятия.

На это ей нечего было ответить.

Они стояли на месте, что противоречило элементарным правилам конспирации. Даже Кэтрин Стэндиш, никогда не работавшая полевым агентом, прекрасно это понимала.

Он прочёл её мысли по позе:

— Ты туда шла? — Он указал в сторону перекрёстка с Олд-стрит.

— Да.

— Тогда, если позволишь, я провожу.

И проводил — так, словно всё происходящее и впрямь было тем, чем казалось: случайная встреча летним вечером, когда свет уже мерк по краям; старый знакомый (если они когда-либо были знакомыми именно в таком смысле) наткнулся на другого и не захотел сразу расставаться. В другую эпоху, подумала Кэтрин, да и в некоторых уголках нынешней, он предложил бы ей руку. Это было бы мило, слегка старомодно и почти во всём — ложью. Потому что Кэтрин Стэндиш, никогда не работавшая в поле, знала и другое: случайные встречи бывают у других людей, в других местах. Здесь, у шпионов, их не бывает.

В баре неподалёку от Слау-башни Родерик Хо размышлял о романтике.

В последнее время он делал это часто, и не без причины. Ведь правда же очевидна: все вокруг давно считают, что Родди с Луизой Гай пора сойтись. Её история с Мином Харпером осталась в прошлом, а если интернет хоть чему-нибудь Хо научил, так это тому, что у женщин имеются потребности. Кроме того, интернет показал ему, что не существует настолько прозрачной аферы, чтобы на неё кто-нибудь не клюнул, а если хочешь устроить на форуме бурю дерьма, достаточно высказать слегка спорное мнение об 11 сентября, Майкле Джексоне или кошках. Да уж, в каком ни возьми смысле, интернет сделал Хо таким, каким он был. Родди самостоятельно освоил искусство быть гражданином Британии двадцать первого века и прекрасно знал, как следует себя вести.

Сучка созрела — вот как он оценивал ситуацию.

Сучка готова.

Оставалось только протянуть руку и сорвать плод.

Беда в том, что теория составляла девять десятых успеха, а с оставшейся долей возникли затруднения. Луизу он видел почти каждый день и теперь старался появляться на кухне, когда она заваривала кофе, но она упорно не понимала намёков. Больше недели назад он даже заметил вслух: раз потребности в кофеине у них совпадают, ей было бы вполне разумно готовить сразу на двоих. Намёк пролетел над её головой, не задев ни одной мысли; Луиза по-прежнему уносила кофейник к себе в кабинет. Над её прискорбным непониманием брачных ритуалов оставалось только посмеяться. Однако Хо всё никак не мог придумать, как спуститься до её уровня.