Но она была одной из его людей, а трогать то, что принадлежит Лэму, опасно. Кроме того, агенты, которых не приводишь домой, — те самые, что потом не отпускают тебя никогда.

Он потряс пенопластовый стаканчик и услышал серебристый звон. Если уж брать приступом вражескую крепость, надо делать это с размахом. В Слау-башне у него хранился пистолет — незаконный, нигде не зарегистрированный, и сейчас такая штука могла бы пригодиться. Но Лэм прожил столько лет не потому, что вступал в перестрелки с солдатами. Ну, может, один раз… И память снова потянула его за рукав: горящая церковь, выстрелы среди снега. Он отогнал воспоминание.

Под навесом крыльца Лэм обнаружил звонок, но предпочёл дверной молоток. Колотил он с такой силой, что грохот сотрясал дверь на петлях и пробегал по всему дому, растекаясь по доскам и балкам с проворством мышиного семейства. Бам-бам-бам-бам-бам. Если мертвецов это и не поднимет, то хотя бы потревожит червей, которые ими лакомятся.

Без предупреждения дверь распахнулась, и молоток вырвали из его руки. — Чего тебе надо? — рявкнул открывший. Он оказался моложе, чем Лэм ожидал: коренастый, в грязновато-белой рубашке с короткими рукавами; руки сплошь покрыты чёрно-синими узорами; голова выбрита, а выражение лица застыло где-то между яростью и тревогой. Отлично, подумал Лэм: с такой аудиторией он умеет работать. И без всяких предисловий запел:

— Желаем счастливого Рождества, желаем счастливого Рождества, желаем счастливого Рождества и счастливого Нового года!

Не самое музыкальное исполнение на свете, но, если учесть обстоятельства, с мелодией он справился вполне сносно.

Потом потряс стаканчиком в руке.

— Детям и сиротам собираю, — объяснил он. — Рановато, знаю, но предпочитаю опередить толпу.

— Какого хрена? — сказал мужчина.

Кэтрин Стэндиш любовалась пустой бутылкой.

Пустые бутылки недооценивают. В своё время она не жалела нежных взглядов для полных, а пустые воспринимала всего лишь как верстовые столбы на пути к забвению: либо в тёмный, лишённый сновидений погреб сна, либо в лабиринт алкогольного беспамятства, где часы исчезают незаметно, будто с них сдирают кожицу. Потом можно осмотреть себя в поисках подсказок — где побывала и что натворила, — но найти обратную дорогу через этот лабиринт невозможно. И посланий в пустых бутылках не бывает. Как их ни крути, они всегда указывают в одну сторону: обратно во тьму, к выброшенным из жизни часам.

Но у той, что она держала сейчас, была какая-то особенная красота очертаний. Кэтрин прекрасно знала, что бутылка сошла с конвейера и ни один стеклодув не баюкал её, новорождённую, в ладонях. И всё же, рассматривая её, ощущая лёгкость в руке и любуясь ею, Кэтрин думала: за всю жизнь она опустошила немало бутылок, но ни одна не была настолько… дружелюбной. Именно это слово она искала. Дружелюбной. Всю вторую половину дня, с тех пор как Бейли принёс поднос, она считала бутылку врагом, которого нужно одолеть, словно змею, заползшую в сад. И не понимала, что они на одной стороне; что бутылка желала опустеть не меньше, чем она сама желала её опустошить. Желание лежит в основе всего стеклянного, решила Кэтрин; стекло — всего лишь потребность, обретшая вещественную форму. Вдохнёшь в него — оно принимает новые очертания. Ударишь не туда — разлетится вдребезги.

Что ж, она исполнила сокровенное желание этой бутылки. Её содержимое стало историей.

Минуту назад Кэтрин показалось, будто кто-то поёт — если это можно назвать пением: больше походило на рождественскую драку в кабаке. Она даже подумала, не возвращаются ли голоса. Но вообще-то, рассудила Кэтрин, вряд ли: одни сутки взаперти на чердаке не могли сбросить её обратно в ту бездну, из которой она выбиралась годами. Тем более что грёбаный пино она только что вылила в раковину. После такого триумфа ей полагался парад победителей, а не рецидив.

Поэтому она наполнила бутылку водой и крепко закрутила крышку. Бутылка удобно лежала в руке и весила теперь вполне солидно. Бейли был молодым и крепким, но Кэтрин Стэндиш уже доводилось пускать бутылки в ход, и она знала: неожиданный удар даже небольшой бутылкой способен закончить драку, прежде чем та начнётся.

И когда он в следующий раз войдёт в эту дверь, гостеприимный хозяин или нет, она покажет ему, каково это — отправиться в небытие.

Маркус ехал на запад. Из городских пробок они уже выбрались, зато угодили в пробку из тех, кто тоже пытался выбраться из города, и теперь ползли черепашьим шагом. Впереди очередной затор. Когда до него доберутся, наверняка выяснится, что случилось ровным счётом ничего: масляное пятно на асфальте или воздушный шарик, привязанный к ограде. Но до тех пор придётся толкаться и ругаться вместе со всеми. Зато оставалось время поспорить о том, что означала находка Ширли.

— Это вовсе не обязательно что-то значит, — сказал Маркус.

— Серьёзно?

— Они знали друг друга целую вечность. Боевые товарищи. После того как вместе повоевали, такие связи не разорвёшь запросто.

— Донован убил будущую жену Трейнора, Маркус. Это тебе не, не знаю, машину ему помять.

— Некоторые мужчины очень привязаны к своим машинам. Но как ни крути, она погибла в результате несчастного случая. Может, у Трейнора душа всепрощающая.

— Он воевал в Афганистане, — сказала Ширли. — Не думаю, что подставлять другую щёку их там особенно учили. — Она по-прежнему смотрела в смартфон, прослеживая судьбу Элисон Данн по архивам Службы. — Она входила в ту комиссию ООН вместе с Донованом.

— А военным вообще разрешают жениться друг на друге? — задумался Маркус.

— Тут один кусок засекречен.

— Что там написано?

— Засекречено, придурок.

— Я с первого раза услышал, дурында. Какой именно кусок засекречен?

— Сразу после возвращения в Британию, после всей этой истории с ООН, она подала какой-то рапорт. А что в нём говорилось, наверху решили замять.

— Хм, — сказал Маркус.

— «Хм», — передразнила Ширли. — Как содержательно. И что именно означает твоё «хм»?

— В данном контексте, — сказал Маркус, — моё «хм» означает, что дело пахнет политическим дерьмом. А из всех разновидностей дерьма политическое — та, в которую лучше не вляпываться.

Без всякой видимой причины машины впереди поехали быстрее.

— Так какой теперь план? — спросила Ширли. — Развернёшься и отвезёшь нас домой?

— Нет, думаю, лучше как можно скорее догнать Луизу и Картрайта.

— С чего это? — Ширли оторвалась от экрана.

— Видишь впереди чёрный фургон?

Ширли видела.

— На борту написано «Блэк эрроу», — сказал Маркус. — И, похоже, едет он туда же, куда и мы.

•••

— Пошёл на хрен, — сказал мужчина.

Больше он ничего не добавил, очевидно полагая, что и этого довольно. Отступил, чтобы захлопнуть дверь перед самым носом Лэма, однако Лэм, когда хотел, умел двигаться быстро: потёртый кожаный ботинок, закалённый многолетним общением с лэмовской ногой, успел вклиниться в щель прежде, чем дверь ударилась о косяк.

— Даже трёхпенсовика не дадите? — спросил Лэм. — На доброе же дело собираю.

— Убери ногу, старик.

— Извини. Танцы — за отдельную плату. — Лэм толкнул дверь, хозяин пошатнулся, и Лэм оказался внутри, захлопнув дверь ногой. Тем же движением он швырнул мужчине в лицо пенопластовый стаканчик, рассчитывая на рефлекс. Расчёт оправдался: тот ловко поймал стакан, полностью открыв живот… Лэму совершенно не хотелось увязать в рукопашной. Значит, покончим с этим поскорее. Размахнувшись сбоку, словно бил в колокол, он вогнал кулак противнику под рёбра; когда тот сложился пополам, хлопнул обеими ладонями по ушам с такой силой, что почти услышал, как внутри черепа что-то взорвалось. Впрочем, напомнил себе Лэм, есть ещё вероятность, что он перепутал дом. Поэтому коленом в подставленную физиономию он ударил чуть мягче, чем следовало бы; придерживая мужчину за уши, довольно бережно опустил на пол и тут же отскочил, когда из разбитого лица хлынула кровь.