— Фамилия означает «мастер телег».

— Мисс Стэндиш сказала, что доверяет вам. Между прочим, собственную жизнь.

— Где она?

Мужчина притворно печально покачал головой. — Давайте лучше поговорим о том, как вам её вернуть.

Ему всё это слишком нравится, подумал Ривер. Словно то, чего он добивается, не так важно, как способ это получить.

— Что тебе нужно?

— Информация.

— Какая?

— Какая — вам знать необязательно. Вам достаточно её украсть.

— А иначе?

— Вы действительно хотите услышать подробности? Извольте...

Он умолк, и Ривер, не оборачиваясь, понял: за спиной кто-то стоит. Это была та самая пара, что минуту назад указывала на мост снизу. Прохожие прошли мимо, стараясь не выглядеть любопытными. Возможно, сознательные граждане, желавшие убедиться, что здесь никого не избивают; возможно, местные жители, надеявшиеся, что как раз избивают. Добравшись до стороны Барбикана, они оглянулись — один-единственный раз — и ушли.

— У людей, которые её стерегут, скажем так... не очень хорошо с самоконтролем.

— С самоконтролем, — повторил Ривер.

— Именно. Плохой самоконтроль. По моей оценке, примерно через восемьдесят минут он окончательно откажет. Если вам нужны точные цифры.

Ривер протянул руку и разгладил лацканы, измятые собственными кулаками. — Потом непременно вспомни этот момент, — сказал он. — Как смешно тебе всё это казалось.

— Не дождусь. А пока у вас есть поручение. И, — он взглянул на часы, — семьдесят девять минут до того, как упомянутые мужчины начнут расстёгивать ремни. Хотите потратить ещё несколько на угрозы в мой адрес?

— Что тебе нужно? — спросил Ривер.

Мужчина объяснил.

Через две минуты после того, как Ривер бегом покинул мост, Маркус Лонгридж и Ширли Дандер вышли из переулка на Олдерсгейт-стрит. Маркус посмотрел в одну сторону, Ширли — в другую. Пешеходы, только что выпущенные подземкой, переходили улицу на светофоре; другие толпились у входа в спортзал на углу. Автобусы шли в обе стороны, а велосипедист, судя по его отношению к прочему транспорту, имел при себе карточку донора органов и очень торопился пустить её в дело. Женщина в форме муниципальной службы толкала к ним мусорный контейнер на колёсах, а мужчина в сером костюме наблюдал за всей этой жизнью с пешеходного моста к Барбикану. Но Ривера Картрайта нигде не было.

— Видишь его? — спросил Маркус.

— Не-а, — сказала Ширли. — А ты?

— Тоже нет. — Он выждал, давая Риверу последнюю возможность объявиться, и спросил: — Может, по мороженому?

— А давай, — согласилась Ширли.

Они направились к Смитфилду, где меньше шансов попасться кому-нибудь на глаза.

Мужчина на мосту исчез из виду.

Кэтрин держала запасные ключи от квартиры в спичечном коробке, приклеенном скотчем к нижней стороне письменного стола. Луиза наткнулась на этот тайник ещё в самом начале своей службы в Слау-башне. Теперь она забрала ключи и поехала на такси в Сент-Джонс-Вуд. Температура уже перевалила за двадцать градусов; солнце слепо отскакивало от стекла и металла, так что хотелось забраться в тёмную комнату, даже если и без того ничего другого не желаешь. В квартире Кэтрин она прежде не бывала. Некоторое время Луиза размышляла, что это говорит о ней самой, обо всей команде Слау-башни и о дружбе, тонкой как бумага, на которой день за днём расписываются их жизни. Но главным образом старалась не думать вовсе: просто двигаться сквозь Лондон в собственном пузыре, не сидеть за столом, не заполнять собой пустоту, оставшуюся после Мина.

Квартира находилась в доме в стиле ар-деко, отделённом от улицы аккуратно подстриженной живой изгородью. Луиза расплатилась с таксистом и сунула чек в карман. Скруглённые углы здания и окна в металлических рамах придавали ему научно-фантастический вид: когда-то именно таким представляли будущее. В облицованном плиткой, сверкающем вестибюле её сандалии громко цокали по полу, но других звуков слышно не было. Весь дом казался неправдоподобно тихим, словно без вести пропала не одна Кэтрин, а сразу несколько жильцов. Луиза охотно пожелала бы подобной участи своим соседям. В её районе неестественная тишина встречалась редко.

Кэтрин жила на последнем этаже. Луиза позвонила и выждала целую минуту, прежде чем отпереть дверь своим ключом. Войдя, окликнула Кэтрин. Тишина. Она быстро обошла комнаты, удостоверившись, что дома никого нет. Постель была застелена, но это неудивительно: одно присутствие Кэтрин делало любое помещение аккуратнее. Уж кто-кто, а она не оставила бы за собой беспорядка. В гостиной стоял стационарный телефон, но не было блокнота для сообщений; на кухонной стене висел календарь, где за весь месяц значилась лишь запись к парикмахеру через две недели. Список покупок на дверце холодильника ничего не объяснял. Стопка книг на прикроватной тумбочке — четыре одна на другой — говорила о беспокойной привычке читать сразу несколько вещей, но ни одна бумажка, служившая закладкой, не дала Луизе подсказки. Жилище не выглядело стерильным — здесь явно жили, — однако ничего не сообщало о том, куда могла подеваться хозяйка. Шкаф был полон одежды, как костюмерная из фильма Мерчанта и Айвори; в кладовке у входа стоял пустой чемодан. И ни следа вещей, которые Кэтрин обычно брала с собой: кошелька, телефона, солнечных очков, проездного. На первый взгляд выходило, что утром она встала и отправилась на работу как обычно, а что-то случилось уже по дороге. Но посудомоечная машина оказалась заполнена чистыми, сухими тарелками, давно остывшими до комнатной температуры; грязной посуды после завтрака никто не оставил. Чайник был ледяным. Либо Кэтрин ушла, не позавтракав, либо вовсе не ночевала дома.

— Гулящая девица, — пробормотала Луиза без особой уверенности.

Сама она, конечно, тоже вчера не ночевала дома. Вернулась в семь утра — как раз успела принять душ и переодеться перед работой. В прошлом году они с Мином не раз проводили вечер в баре, комментируя знакомства, завязывавшиеся вокруг них; чем позже становилось, тем отчаяннее выглядели попытки кого-нибудь подцепить. Они поздравляли друг друга с тем, что больше не участвуют в этой игре. Луиза только никогда не добавляла «навсегда»: судьба была сторожевым псом, которого лучше не дразнить. Но сколько ни опасайся сглаза, «навсегда» не случилось. Зато «всё плохо» словно поселилось у неё насовсем.

Хватит об этом. Луиза осмотрела ванную. Воздух сухой, влажных полотенец нет. Кэтрин не появлялась здесь как минимум сутки.

Она вернулась в гостиную, стараясь не сравнивать её с собственной квартиркой-студией — крошечной, перекошенной и требующей решительных мер, например поджога. Здесь всё стояло если не строго по линейке, то хотя бы там, где ему надлежало, и чувствовалось, что место каждой вещи выбрано с умыслом. Всё вполне в духе Кэтрин. Никто из «хромых коней» не удивился бы, разве что Хо, которому попросту не пришло бы в голову составлять мнение о чужом интерьере. Но это была не вся история. Здесь жила лишь Кэтрин, которую видели окружающие. Потому в шкафах не было заначки с вином, в холодильнике — крепкого спиртного, а на комоде — бутылочки хереса на всякий случай. Даже бокалов не было. Во всяком случае, настоящих. У Луизы тоже постоянно кончались бокалы, но лишь потому, что стекло бьётся, а не из желания избежать соблазна. Здесь всё было намеренно: как будто одного глотка сока — совершенно безалкогольного, но из подозрительно похожего на винный бокал — хватило бы, чтобы склонить чашу весов и отправить пьющего в лужу перед ближайшим пабом.

Тут напрашивалась очевидная мысль: Кэтрин сорвалась. Луиза знала, что та алкоголичка, хотя они никогда об этом не говорили; просто Лэм упоминал об этом достаточно часто. А уж об алкоголизме известно каждому: это не грипп. Им не переболеешь, чтобы потом забыть. Его загоняют вглубь и надеются, что он не разгорится вновь. Значит, произойти могло что угодно. По дороге домой какая-нибудь мелочь, незаметная посторонним, могла щёлкнуть в Кэтрин выключателем и направить её прямо в беспамятство. Луиза даже не исключала, что её соблазнил выпить Лэм, у которого в кабинете всегда водилось спиртное. И вот Кэтрин терзает неутолимая жажда, а весь Лондон перед ней — сплошная карта питейных заведений.