Как и почти всякая коррупция, эта история началась с людей в костюмах.

Будничное утро на краю Сити. Сыро, темно, туманно; ещё нет пяти. В окрестных башнях, некоторые из которых поднимались на добрых двадцать этажей, кое-где светились окна, складываясь в случайный узор на решётках из стекла и стали. За некоторыми из этих огней сидели банкиры-ранние пташки — уже за работой, старались опередить рынок. Но большинство означало, что трудятся другие обитатели Сити: те, кто носит спецовки и до рассвета пылесосит, натирает полы и опорожняет мусорные корзины. Пол Лоуэлл сочувствовал именно им. Либо ты убираешь за другими, либо за тобой убирают. Вот тебе и вся классовая система, как на ладони.

Он взглянул на дорогу внизу. Восемнадцать метров — расстояние приличное, особенно если смотреть по вертикали. Присев на корточки, Лоуэлл почувствовал, как хрустнули задействованные мышцы, а дешёвая ткань неприятно натянулась на бёдрах. Костюм оказался маловат. Он рассчитывал, что материал достаточно тянется и это не будет иметь значения, но вышло наоборот: костюм стеснял движения и совершенно не придавал той силы, на которую Лоуэлл, возможно, втайне надеялся.

А может, он просто растолстел.

Лоуэлл сидел на площадке — хотя, вероятно, архитектор назвал бы её как-нибудь иначе — над аркой, сквозь которую проходила Лондон-Уолл, двухполосная магистраль от Сент-Мартинс-ле-Гранд до Мургейта. Над ним высилась ещё одна башня из пары зданий, поставленных под углом друг к другу. В них помещались и один из ведущих инвестиционных банков мира, и одна из самых знаменитых сетей пиццерий. В сотне ярдов, на поросшем травой пригорке у дороги, которой она дала имя, тянулся кусок древней римской стены, когда-то опоясывавшей Сити. Он всё ещё стоял спустя века после того, как его строители отдали богу душу. Символ, подумал Лоуэлл. Кое-что переживает смену нравов и взглядов, и за сохранение того, что уцелело, стоит бороться. Собственно, потому он здесь и оказался.

Он снял рюкзак, устроил между коленями, расстегнул молнию и выложил содержимое. Через час-другой движение оживится: машины потянутся в Сити и дальше на восток; немалая их часть пройдёт под аркой, на которой он устроился. И всем этим автомобилям, такси, автобусам и мотоциклам придётся стать свидетелями. А следом явится неизбежное: новостные бригады, телекамеры. Они-то и донесут его послание до всей страны.

…Он всего лишь хотел, чтобы его услышали. Годами его лишали законных прав, и теперь он был готов бороться. Как и другие до него, он избрал для борьбы определённый способ. Так и рождаются традиции. Лоуэлл ни на секунду не обольщался: вряд ли сегодняшний поступок что-то существенно изменит. Зато другие, оказавшиеся в том же положении, увидят, поймут и, возможно, последуют его примеру. И когда-нибудь перемены наступят.

Что-то шевельнулось. Обернувшись, он увидел, как на дальний конец площадки взбирается человек: тот поднялся с улицы по стене здания, точно так же, как сам Лоуэлл десять минут назад. Потребовалась секунда, чтобы осознать, кого он видит. Когда до него дошло, сердце радостно ухнуло — будто ему снова двенадцать. Ведь именно такое мечтает увидеть любой двенадцатилетний мальчишка, подумал он, глядя на приближающегося незнакомца. Вот из чего сделаны мальчишеские грёзы.

Высокий, широкоплечий, уверенный в себе Бэтмен шагал к нему сквозь влажные ленты тумана.

— Ого! — окликнул его Лоуэлл. — Отличный выход.

Он опустил взгляд на собственное облачение. Человеку-пауку его возраст уже как-то не соответствовал, но баллы за чувство стиля здесь всё равно никто не начислял. Главное — попасть в вечерние новости, а костюмы супергероев для телевизионной картинки подходили идеально. Уже срабатывало и сработает снова. Итак, он — Удивительный Человек-паук, а товарищ, с которым он сейчас знакомился впервые и обо всём договаривался анонимно, на интернет-форуме, — Бэтмен. На одно-единственное утро они станут неразлучной парой, зато потом всю неделю будут мелькать в выпусках новостей. Ухватившись одной рукой за вынутый из рюкзака рулон полотна, Лоуэлл поднялся на ноги, а другую протянул навстречу. Это тоже часть древнего сюжета: мужчины встречаются, приветствуют друг друга и объединяются ради общего дела.

Бэтмен не обратил внимания на протянутую руку Человека-паука и ударил его кулаком в лицо.

Лоуэлл повалился навзничь, и мир сорвался с оси: освещённые окна офисов закружились, словно звёзды; когда спина ударилась о влажную кирпичную кладку, из лёгких разом вышел весь воздух. Но мозг уже переключился на рабочий режим. Лоуэлл перекатился в сторону, подальше от края, и ботинок Бэтмена с силой опустился туда, где секунду назад был его локоть. Надо встать: лёжа драку ещё никто не выигрывал. Следующие две секунды он занимался только этим, вместо того чтобы гадать, какого чёрта Бэтмен его избивает. Упорство почти окупилось — Лоуэлл успел подняться на колени, прежде чем получил новый удар по голове. Маска Человека-паука пропиталась кровью. Он попытался заговорить, но сумел лишь невнятно забулькать.

А потом его потащили к краю площадки.

Он завизжал: теперь было совершенно ясно, что произойдёт. Бэтмен волок его за плечи, и вырваться не получалось — ладони у него будто из стали отлили. Лоуэлл дёрнул ногой и задел свёрток полотна. Тот покатился к краю, на ходу разворачиваясь. Лоуэлл замахнулся, стараясь попасть Бэтмену в пах, но угодил лишь в твёрдое, как камень, бедро. А в следующую секунду уже висел над пустотой, и удерживала его от падения одна только хватка борца с преступностью в плаще.

На мгновение они застыли почти в объятии: Бэтмен — прямая, несгибаемая фигура, Человек-паук — болтается у него в руках. Словно позируют для обложки комикса.

— Ради бога, — прошептал Человек-паук.

Бэтмен разжал пальцы.

Полотняный рулон упал на дорогу раньше Пола Лоуэлла. Впрочем, к тому моменту это был уже не рулон: развернувшись на асфальте, он превратился в дорожку, похожую скорее на ковровую, чем на задуманный транспарант. Боевое требование, выведенное от руки буквами в добрый фут высотой, — «ОТЦАМ — СПРАВЕДЛИВОЕ ОТНОШЕНИЕ!» — расплывалось от влаги, впитывавшейся в ткань с мокрой дороги вместе с некоторым количеством крови Лоуэлла. Но картинка всё равно получилась на редкость пригодная для новостей и до конца дня не раз появится в эфире.

Только Пол Лоуэлл ни одного из этих выпусков уже не увидит.

А Бэтмена к тому времени и след простыл.

В адски жаркую ночь в Финсбери открывается дверь, и во двор выходит женщина. Не на улицу, разумеется: это Слау-башня, а её парадная дверь, как известно, не открывается и не закрывается никогда. Женщина оказывается в заднем дворе, куда почти не заглядывает солнце, отчего стены покрылись пушистой плесенью. Здесь пахнет запустением; если постараться, в этом запахе можно различить жир и остатки еды из заведения навынос, старые окурки, давно высохшие лужи и нечто, поднимающееся из булькающего в углу стока, куда лучше бы не совать нос. Ещё не стемнело — только наступили фиолетовые сумерки, — но во дворе уже сгустились ночные тени. Женщина не задерживается. Смотреть здесь не на что.

А представим, что кто-то наблюдает за ней. Что лёгкое дуновение, которое касается её, пока она закрывает дверь, — вовсе не долгожданный ветерок, от которого август, похоже, начисто отрёкся, а неприкаянный дух, ищущий пристанища. Тогда за мгновение до того, как дверь захлопнется, у него появляется шанс. Он проскальзывает внутрь со скоростью солнечного луча, а поскольку духи, особенно неприкаянные, не склонны мешкать, всё дальнейшее занимает не больше времени, чем требуется летучей мыши, чтобы моргнуть: молниеносный осмотр этого полузабытого, всеми игнорируемого придатка разведслужбы — «административной ямы забвения», как однажды его окрестили.