— Знаю, — сказал Лэм. Он прикурил вторую сигарету от окурка первой, а потом щелчком отправил ещё горящий окурок в ближайшего голубя. Тот и не шелохнулся.
— А спустя несколько лет этот деятель, видимо, прозрел и захотел облегчить душу. Или просто решил произвести впечатление на капитана Данн.
— Фактически подписав ей смертный приговор.
— Мы все пачкали руки, Лэм. Не притворяйся, что твои чисты.
Он ответил не сразу. Некоторое время оба смотрели, как брошенный им окурок обугливает и без того выжженные травинки. Если дать ему время, достаточно времени, с такой искры может сгореть целый город.
Наконец Лэм спросил: — И что теперь?
— Документальные доказательства существования проекта для Тирни не просто неприятность, способная стоить карьеры. Это международный скандал, который только и ждёт, чтобы разразиться. Поэтому всё накроют такой тяжёлой крышкой, что ни звука не просочится. Джадд предложит ей уйти на пенсию. В руководстве Службы освободится кресло.
— Которое займёт…
— Даже представить себе не могу, — ответила Тавернер.
— А ты взамен расчистишь Джадду дорогу на Даунинг-стрит, десять. И это тебе будет проще простого: у тебя ведь есть доступ к разным конфиденциальным материалам. Например, к досье премьер-министра, составленному при проверке благонадёжности.
— Уверена, с ним страна окажется в надёжных руках, — сказала Тавернер. — Кстати, вчера мы встречались. — Она провела ладонями по бёдрам, расправляя льняную ткань. — Он заверил меня, что очень высоко ценит Службу. И что все свои планы по реорганизации уже отложил в сторону.
— Он ёбаный психопат, — сказал Лэм.
— Тем более лучше держать его в нашей палатке, чтобы он мочился наружу, а не наоборот.
— Это Питер Джадд, — сказал Лэм. — Я бы больше опасался, что он в этой палатке насрёт. Кроме того, ты кое-что упускаешь. Доказательств у тебя нет. Они у меня.
Он снова постучал пальцем по папке, которую передал ему Ривер Картрайт.
— Потому что, разумеется, если всё это станет достоянием общественности — попадёт, скажем, в «Гардиан»… Ну, тогда картина будет другая, верно? Вместо направленного взрыва — взрыв на всю страну. Тирни всё равно уйдёт, но Джадда тоже заденет ударной волной. И без дружественного министра, готового смазать тебе колёса… Как думаешь, Диана, останешься ты во главе Службы?
— Джексон, под такой каток лучше не лезть.
— А я ещё не решил. Не забывай, мне ведь нужно позаботиться о своих людях.
— В самом деле? Впервые слышу.
— Они меня от природы уважают.
— Это не уважение. Это стокгольмский синдром.
— А каково им будет, если я скажу, что мы просто спустим всё на тормозах? Что на них пытались охотиться как на дичь, а мы сделаем вид, будто ничего не случилось? Они имеют право знать, из-за чего всё было. — Он сморщил нос и с шумом втянул воздух. — Может, устроить голосование.
— Ты… Ты ведь шутишь?
Лэм поднял на неё тяжёлые веки; на мгновение его лицо затянуло облаком выпущенного дыма. Потом он сказал: — Разумеется, я, блядь, шучу. Подумаешь, по ним стреляли. Для них обычный день на скачках.
— Господи, Лэм…
— Да я бы им не доверил даже выбрать хлопья на завтрак. — Он протянул ей папку, но, когда Тавернер ухватилась за неё, не отпустил. — А вот насчёт Джадда я серьёзен. Ты там ухватила настоящего тигра за хвост.
— Я с ним справлюсь.
— Уверена?
— Я сказала: справлюсь.
Он презрительно скривился, но всё-таки разжал пальцы. Диана почти вырвала папку у него из рук.
Лэм встал. На этот раз голуби испугались: словно подчиняясь одной общей мысли, неуклюже взгромоздились в воздух, немного покружили в растерянности и тут же были забыты.
— А если серьёзно, Кэтрин Стэндиш, — спросила Тавернер. — С ней всё в порядке?
— Похоже, она уволилась.
— Жаль это слышать.
— Зато равновесие соблюдено, — ответил Лэм. — Я думал, вчера уволил двоих. Но, похоже, они передумали.
Он зашагал прочь по дорожке, массивный силуэт на фоне серебристо-белого зноя.
Диана Тавернер смотрела ему вслед, пока он не исчез из виду. Для человека его габаритов этот фокус удался удивительно быстро. Она развязала розовую тесёмку, долго и шелковисто скользившую между пальцами, и раскрыла папку. На верхнем листе ничего не было, кроме буквы «В», написанной маркером, — «В» как «Вирджил», — и каталожного номера, проставленного красным штампом. Она сняла лист.
Под ним лежал экземпляр журнала «Энглинг таймс» — и больше ничего.
— Ах, Джексон, — сказала она. — Какой же ты глупый, глупый человек.
Она поискала глазами голубей — те улетели; посмотрела на небо — оно по-прежнему было на месте; потом полезла в сумочку за телефоном.
Питер Джадд ответил после первого же гудка.
— Помнишь, мы обсуждали худший вариант развития событий? — сказала Диана. — Он только что осуществился.
Погода ломается на Олдерсгейт-стрит. Она ломается и в других местах, торопясь смыть с лондонских дорог запах раскалённого гудрона, но над Олдерсгейт-стрит небеса, кажется, злятся сильнее всего, и сумеречный фиолетовый час здесь уже уступил место ранней темноте. Гром грохочет так близко, словно прямо за страницей. Дождя пока нет, но жители башен Барбикана толпятся у окон, надеясь увидеть впечатляющее представление в небе, а по тротуарам торопятся к укрытию пешеходы — всё ещё одетые для утренней сухой жары. В переулке, ведущем к чёрному ходу Слау-башни, внезапный порыв ветра взметает горячую пыль, и сквозь треск сталкивающихся облаков (а всякому ребёнку известно, что именно от этого и бывает гром) можно, пожалуй, различить скрежет открываемой двери. Двери, которая заедает в любую погоду, даже в такую, готовую вот-вот разразиться грозой… Но если кто-то вошёл в Слау-башню, должны же раздаваться шаги на лестнице. А их нет. И только призрак, надо думать, способен подняться по печально известным скрипучим ступеням Слау-башни, не вызвав ни малейшего шороха.
Если это и вправду призрак, то на редкость любознательный: на первой площадке он останавливается и словно принюхивается. Здесь, как всегда, двери распахнуты, и, хотя комнаты пусты, даже бесплотной тени нетрудно разобраться, где кабинет Родерика Хо, а где сидели Маркус Лонгридж и Ширли Дандер. В последнем сегодня витает смесь противоречивых чувств. Как будто недавний обитатель-мужчина размышлял о том, что при всём его боевом опыте вчера его дважды, по сути, вытаскивали за яйца из огня, и оба раза — люди, которых он считает легковесами. Вот тебе и роль главного… Что до женщины, то здесь ощущается догадка: недавняя физическая нагрузка, какой бы приятной она ни оказалась, вряд ли надолго заменит близость. А если говорить о сиюминутном результате, она скорее отодвинет потребность в каком-то другом кайфе, чем уничтожит её. Но вместе с тем здесь чувствуется вполне осязаемое облегчение: похоже, вчерашние увольнения отменили — или по крайней мере о них не вспомнили за долгим разбором событий минувшей ночи. Странная причуда, возможно, — радоваться перспективе остаться среди хромых коней. Но любой призрак знает: мало найдётся созданий сложнее живых.
А в бывшем кабинете особенно чуткая тень могла бы уловить отзвук обрывка разговора: «Автобус? Ого, старая школа». Эти слова произнёс Маркус, а Родерик Хо проглотил их с восторгом и потом снова и снова беззвучно повторял про себя, пока они не уступили место другой, столь же безмолвной мантре: «Ну что, красотка, выпьем?» Её он тоже репетировал несчётное число раз, строя рожи оконному стеклу вместо зеркала. И продолжал репетировать ещё долго после того, как та, кому предназначались слова, появилась на улице внизу и ушла прочь, оставив и Слау-башню, и Родди Хо позади, ничуть о них не думая.
Снова ступени. Выше и выше. На следующей площадке — ещё две пустые комнаты. И здесь воздух по-прежнему хранит следы недавнего присутствия обитателей. Одна из них — только что упомянутая Луиза Гай. Сейчас она сидит на высоком табурете у барной стойки, и к ней, как обычно, подходит привычный мужчина с привычным подкатом, но сегодня она говорит: «Извини, не интересует». При этом перед глазами у неё вспыхивает мгновенный снимок вчерашнего вечера: не мужчины, которых она застрелила, не бедняга погибший Дуглас, даже не храбрый обречённый Донован, а Ривер Картрайт, подающий ей руку, когда она упала. Короткое прикосновение почему-то перечёркивает возможность сегодня уйти домой с кем бы то ни было. Это чувство, возможно, переживёт третью порцию водки, а возможно, и нет. Сам Ривер в обед, повинуясь необъяснимому побуждению, снова пересёк город, чтобы навестить Паука Уэбба. Но палата оказалась пуста, постель застелена заново, вечно пищавшие аппараты исчезли. Это открытие породило мучительное подозрение: его вчерашний визит в Риджентс-Парк и ложь, которой он прикрылся перед Дианой Тавернер, — мол, если бы он сам лежал здесь, подключённый к розетке, и только это поддерживало в нём жизнь, он предпочёл бы, чтобы его отключили, — возможно, привели к непредвиденным последствиям. От одной этой мысли у него сводило внутренности. Думать об этом не хотелось, и вместо того он отправился к деду, С. Ч., послушать знакомые предания Службы и легенды Шпионской улицы, заперев все попытки разобраться в себе за семью замками.
