В прежние времена, когда всё было как положено, один из инструкторов по боевой подготовке внушил Маркусу правило: главное — контроль. Контролируй обстановку, контролируй противника. И прежде всего контролируй себя. Маркус понял это, во всяком случае ему так показалось, с первого раза, но вскоре обнаружил, что ему прочли лишь самую простую версию. Контроль — это не просто держать себя в руках. Это наглухо заколотить крышку. Превратить себя в один из тех складных армейских инструментов, которые в закрытом виде — сплошная рукоятка, ни лезвия, ни острия, и раскрываются только по необходимости.

Однако у подготовки есть особенность — и Маркус заметил это далеко не первым: она набивает тебя навыками, которые так и остаются невостребованными. Например, его учили двое суток безвылазно прятаться под лесной подстилкой. С тех пор это ни разу не понадобилось. Он вышиб несколько дверей, а не так давно уложил аккуратный плотный круг пуль в тело человека, но по большей части служба не предъявляла особых требований. А теперь — Слау-башня, где всякая прежняя амбиция подвергалась медленному удушению... Только привычка к самоконтролю и позволяла сохранить рассудок. Каждый день Маркус загонял себя в рамки, делал, что велено, словно в конце концов за это могут вознаградить. И хотя Кэтрин Стэндиш с самого начала предупреждала: любой слабак знает, что дороги назад нет, кроме той маленькой частички каждого слабака, которая думает: «Разве что для меня сделают исключение...»

И, разумеется, с контролем была связана его страсть к игре. Отдать контроль — вот что его заводило. Сколько ни убеждай себя, будто соблюдаешь равновесие, будто уступаешь власть лишь над обстоятельствами, но собой неизменно распоряжаешься сам, устанавливая границы и пределы, правда оставалась прежней: каждый раз, переступая порог казино, он шагал в неизвестность. Раньше это не имело значения. Раньше он практически не проигрывал.

Его погубили автоматы. Чёртовы автоматы с рулеткой, которые, казалось, за одну ночь появились во всех букмекерских конторах. С однорукими бандитами проблем у него не возникало — уже название всё объясняло. Ясно же: такой ограбит до нитки. А вот рулетка по какой-то необъяснимой причине притягивала, соблазняла... Начинал с нескольких монет и поражался, как близко всё время оказывался к выигрышу, так его и не получив. Добавлял ещё немного — и наконец выигрывал. Выигрыш обнулял прежние неудачи. Ты снова оказывался на исходной точке, правда уже с чуть меньшей суммой... Маркус играл в покер с профессионалами Лас-Вегаса и уходил на своих ногах; выигрывал на лошадях, которым пора было в корм для собак. И вот теперь какая-то грёбаная машина обчищала его до нитки, а он кормил её двадцатифунтовыми купюрами, словно первенца. Когда-то он хвастался, что для казино страшнее него нет клиента: игрок, который уходит по часам. «В десять выхожу, выиграл я или проиграл». Теперь каждый раз, когда он смотрел на часы, те оказывались на полчаса впереди. И всякий раз до следующей зарплаты оставалось всё дольше.

Он уже залезал в сбережения. Ловил себя на том, что изучает в метро рекламу микрозаймов под четыре тысячи процентов годовых и выше. Кэсси его убьёт. Если он сам не застрелится раньше.

Хуже всего было то, что попытки отыграться прямо в рабочее время — он заходил на сайты интернет-казино, надеясь вернуть проигранное за обедом, — заметил проклятый Родерик Хо, местный эквивалент тахографа в Слау-башне. Вот почему сегодня Маркус был вынужден изображать приятеля Хо по выпивке, имея в подмоге лишь кокаинистку Ширли Дандер. Да, туалет ему подходил идеально, но вечно сидеть здесь нельзя. Он поднялся и направился обратно в зал.

Когда он вернулся к коллегам, Ширли спрашивала у Хо, соединён ли вообще его рот с мозгом. — «Сучка»? Скажи спасибо, что я только влепила тебе пощёчину.

Хо с облегчением повернулся к Маркусу. — Ты прикинь, пёс, а?

— Ты только что назвал меня псом?

Ширли подняла ладонь, наслаждаясь тем, как Хо вздрогнул. — Следи за грёбаным языком, — предупредила она.

— Он что, правда назвал меня псом?

— По-моему, да.

Маркус снял с носа Хо очки и швырнул на пол. — Значит, я пёс? Сам ты пёс. Апорт.

Пока Хо снова ползал по полу, Маркус спросил Ширли: — Не знал, что вы с Луизой так близки.

— Мы и не близки. Но я бы даже козу с Хо не свела.

— Женская солидарность — страшная сила.

— Ещё бы.

Они чокнулись.

Когда Хо снова сел, он придерживал очки двумя пальцами. — ...А это ты за что?

Маркус покачал головой. — Не могу поверить, что ты назвал меня псом.

Хо метнул взгляд на Ширли и сказал: — Ты забыл условия нашего, э-э, соглашения?

Маркус выдохнул носом — почти фыркнул. — Ладно. Слушай сюда. Условия меняются. Теперь договор такой: хоть слово кому-нибудь о тех сайтах с казино — и я переломаю каждую кость в твоём трусливом тельце.

— Я не трус.

— Сосредоточься на переломанных костях. Всё ясно?

— Я не трус.

— Зато кости у тебя будут переломаны.

— Кости будут переломаны. Но я не трус.

— Удивительно странно ты проводишь свои границы. И знаешь, в чём твоя проблема? — Маркус входил во вкус. — Ты вообще ничего не делаешь. Сидишь в своём кабинете и ковыряешься в компьютерах, как... как... как грёбаный эльф. День за днём пережёвываешь тонны бесполезной информации, лишь бы угодить проклятому Джексону Лэму.

— Ты тоже.

— Да, но я это ненавижу.

— Но всё равно занимаешься.

Ширли покачала головой.

Маркус пояснил: — Ты задрот, Хо. И больше никто. И никогда никем другим не станешь. Женщина вроде Луизы на тебя даже второй раз не взглянет. И никакая другая не взглянет, пока ты не покажешь кредитку. А у меня такой проблемы нет. Знаешь почему? Потому что прежде, чем застрять в этом дерьме, я занимался другим дерьмом. Настоящим. А ты всю жизнь только и делал, что эту хрень, и тебе она нравится.

— Так что ты хочешь сказать? — спросил Хо.

— Дай бог мне сил... Сделай хоть что-нибудь! Вот что я хочу сказать. Хочешь оставить след, произвести на людей впечатление — действуй. Неважно как. Главное, чтобы ты не сидел перед монитором и не перемалывал эти... данные.

Если бы последнее слово обозначало какую-нибудь телесную жидкость, а не информацию, Маркус вряд ли мог бы произнести его с большим отвращением.

Он поднялся. — Всё, я пошёл. Про кости не забывай. Если ничего другого не запомнишь, запомни это: переломанные кости.

— А мы разве не собирались взять ещё по кружке?

Ширли снова изобразила пальцами решётку. — Хештег «непонялнамёка».

— Прекрати, — сказал Маркус. Он посмотрел на недопитое пиво, пожал плечами и направился к выходу.

Ширли перегнулась через стол, осторожно сняла с Хо очки, сложила дужки и опустила их в маркусов «Гиннесс». — Вот, — сказала она.

Хо открыл рот, собираясь что-то возразить, но благоразумно передумал.

По другую сторону улицы шла стройка — как, казалось, и повсюду вокруг. Старое офисное здание уже снесли, новое когда-нибудь построят. Пока же пустырь отгородили щитами, чтобы кто-нибудь ненароком не заметил: оказывается, не на каждом клочке земли обязательно должно стоять здание. Кэтрин торопливо миновала ограждение, и пряжки на туфлях дробно постукивали по тротуару. Идущий навстречу мужчина посмотрел на неё встревоженно, но что его смутило — её скорость или одежда, — было не определить.

В этих местах она ориентировалась лишь приблизительно, но знала: если свернуть направо, скоро выйдешь на большую дорогу к Кингс-Кросс. А в другую сторону начинался один из тех уголков, которыми славится Лондон, — небольшие островки истории, почти не потревоженные современностью. Здесь уцелели георгианские площади, многие полностью, у некоторых отсутствовала одна сторона — последствие войны или нового строительства. Вдоль бордюров стояли припаркованные машины. Кэтрин вдруг подумала — и это показалось ей наблюдением постороннего человека, — каким спокойным может выглядеть Лондон под правильным углом и при правильном освещении.