Родерик Хо тяжело плюхнулся на место. Правая щека пылала красным, очки сидели криво.

— Ты за что меня так?

Она тяжело вздохнула.

— Надо было, — сказала она больше себе, чем ему, и пожелала оказаться где угодно, только не здесь.

Хотя, если подумать, она вряд ли захотела бы оказаться там, где сейчас находился Ривер Картрайт.

Ривер стоял у окна больничной палаты, которое бесполезно было пытаться открыть. Его закрасили ещё много лет назад, когда у Национальной службы здравоохранения иногда находились деньги хотя бы на ведро краски. Но даже если бы окно открывалось, внутрь вполз бы воздух густой, как суп, солёный на вкус, от которого першит в горле и хочется воды. Он постучал по стеклу и посмотрел вниз, на крытую галерею. Стук ненадолго вклинился в пиканье одного из аппаратов возле кровати, на которой лежал человек, постепенно словно уменьшающийся в размерах и уже много месяцев оказывающий на окружающий мир не больше влияния, чем оказывал сейчас.

— Ты, наверное, думаешь, чем я занимался, — сказал Ривер. — Пока ты тут прохлаждался.

На прикроватной полке стоял вентилятор, но ленточка, привязанная к его решётке, едва шевелилась, выдавая полное бессилие устройства. Ривер не раз пытался его починить: включал и выключал тумблер. На этом его навыки домашнего мастера исчерпывались. Он подвинул стул для посетителей чуть ближе к слабому потоку воздуха и тяжело на него опустился.

— А дела у меня невероятно увлекательные.

Фигура на кровати не ответила — ничего удивительного. Ривер уже трижды сидел здесь, иногда молча, иногда ведя односторонние беседы, и никаких признаков, что больной замечает его присутствие, не было. Да и присутствует ли здесь сам пациент, оставалось вопросом: тело лежало на месте, но где блуждал разум? По коридорам прерванной жизни или в кошмаре собственного производства, в сюрреалистическом мире Дали с двуликими шакалами и многоголовыми змеями?

— Это ещё до твоих времён. И до моих тоже. В восемьдесят первом госслужащие бастовали. Несколько месяцев подряд. Представляешь, сколько бумаг накопилось? Каждый документ надо оформлять в трёх экземплярах, а недели двадцать с лишним вообще никто ничего не делает... Когда бастуют пожарные, зовут армию. А кого приглашать, когда ручки откладывают канцелярские крысы?

Ривер и сам был такой крысой. Кто бы выполнял его работу, если бы он исчез? Перед ним внезапно возникла неприятная картина: собственный призрак летает по Слау-башне, перебирая бесконечные невыполненные задания.

— Короче. Догадываешься, к чему я клоню? Погоди минутку, вспомни, как устроены мозги Джексона Лэма, и поймёшь. Он обожает придумывать задания, которые не только скучны и не только бессмысленны. Которые заставляют месяцами ползать по спискам имён и дат, выискивая отклонения, о существовании которых ты не знаешь, потому что и не представляешь, какими они должны быть... То есть всё это предназначено не просто для того, чтобы довести тебя до одеревенения от тоски, а чтобы убивать душу, по одному вопящему пикселю за раз... Знаешь, что самое страшное? Совсем уж самое страшное?

Ответа он не ждал. И не дождался.

— Самое страшное — крохотная, бесконечно малая, но всё-таки возможная вероятность, что Лэм действительно на что-то наткнулся. Что если всё сделать правильно, перевернуть каждый камень, можно найти нечто, что очень не хочет быть найденным. А ведь именно этим нам и полагается заниматься, верно? Нам, работающим в... разведке.

В разведку Ривер поступил совсем молодым, пойдя по стопам деда. Дэвид Картрайт был легендой Службы. Ривер стал её посмешищем после того, как во время учебной операции устроил коллапс на Кингс-Кросс в час пик, за что и был сослан в Слау-башню. Настоящий пуант заключался в том, что его подставили. Но эту часть шутки почти никто не слышал. И сам Ривер над ней не смеялся.

— Паспортная служба, — наконец произнёс он. — Огромная очередь заявлений на паспорта, сотни штук проштамповали чуть ли не не глядя, когда чиновники вернулись на работу. А что, если кто-нибудь заранее догадался, к чему всё идёт? Может, тогда был настоящий сезон распродаж поддельных личностей. И какая фальшивая личность лучше той, что подтверждена настоящим британским паспортом? С тех пор его столько раз продлевали — комар носа не подточит.

Аппараты тарахтели и жужжали, мигали и попискивали, но фигура на кровати не шевелилась и молчала.

— Иногда мне кажется, что лучше бы я лежал на твоём месте, — сказал Ривер.

Но почти наверняка он так не думал.

Фургона Кэтрин не увидела. Зато возле входа в метро заметила солдата.

Он был в штатском, иначе она бы и не взглянула второй раз: военных в Лондоне хватало. Но в его осанке читалась настороженность человека, побывавшего на враждебной территории; сдержанная готовность. За один вечер она встретила уже двух таких, и последние сомнения насчёт случайных совпадений рассеялись. В руках он держал свёрнутую газету, просто чтобы было чем занять пальцы. Он не столько караулил, сколько впитывал всё происходящее: отмечал движения, высматривал отклонения от обычного порядка. Нет, поправила она себя. Высматривал её.

Значит, он уже заметил Кэтрин. А если не успел, то заметил сейчас: она резко развернулась на сто восемьдесят градусов. Плохая конспирация, но она никогда не была уличным агентом, никогда не ходила на задания; ближе всего к операции подошла, когда ей удаляли миндалины. Или это паранойя? Стоило прошлому вернуться, стоило почувствовать себя «сухой пьяницей», и всякое могло случиться...

Она не оглядывалась, смотрела только на тротуар перед собой. Мимо проехал чёрный фургон; пришлось посторониться, пропуская компанию подростков, но она продолжала идти. Впереди была остановка, и, если повезёт, автобус подойдёт как раз к её приходу. В автобусе она снова позвонит Лэму. Если автобус придёт.

Улицы вовсе не были пусты. Одни прохожие в офисной одежде, другие в майках и шортах; магазины ещё работали, хотя банки, букмекерские конторы и подобные заведения уже закрылись. Двери пабов и баров стояли настежь, выпуская наружу жару вперемешку с музыкой и голосами. Неподалёку был канал. В такие летние вечера молодёжь стекалась к воде, устраивала на скамейках пикники с вином или расстилала пледы на траве, чтобы лежать и сонно переписываться друг с другом. И всё, что Кэтрин требовалось, — повысить голос. Крикнуть о помощи...

И чего она добьётся? Вокруг неё образуется пустой круг. Женщина, у которой в жару случился нервный срыв. Лучше держаться подальше.

Она рискнула оглянуться. Автобуса не было. Преследователей тоже. Солдат, если это действительно был солдат, исчез из виду, как и Шон Донован.

На остановке она замерла. Следующий автобус повезёт её назад, в ту сторону, откуда она пришла, высадит напротив Слау-башни — словно вечер перемотают обратно, к минуте, когда она вышла из заднего переулка. Тогда ничего этого как будто не случится, и утром она вспомнит происшествие как незначительный приступ, одну из тех ухабин на дороге, которые человек, бросивший пить, учится преодолевать. На перекрёстке сменился свет, поток машин двинулся в её сторону. Кэтрин надеялась увидеть автобус, однако самым большим автомобилем оказался чёрный фургон — тот самый, который только что ехал в противоположную сторону. Она покинула остановку, чувствуя, как забилось сердце. Один солдат, второй; фургон, появляющийся снова и снова. Кое-что действительно может отозваться эхом из пьяного прошлого. А кое-что — нет.

С какой стати кому-то вообще за ней охотиться?

С этим вопросом можно разобраться позже. Сейчас нужно было спрятаться.

Пока приближающиеся машины не доехали до неё, она метнулась через дорогу.

По пути к стойке Маркус заглянул в мужской туалет, рассчитывая хотя бы пару минут побыть один. Обнаружив свободную кабинку, занял её и задумался, во что превратилась его жизнь. В последнее время — безусловно, с момента ссылки в Слау-башню, но особенно в последние два месяца — всё катилось в унитаз. Неудивительно, что здесь он чувствовал себя спокойнее, чем за дверью.