Хо пожал плечами. — Сучка созрела. Сучка готова.

Ширли хлестнула его тыльной стороной ладони по лицу. Очки улетели в сторону.

— Что ж, следующий круг за мой счёт, — сказал Маркус.

* * *

Свой или чужой?

Никуда от этого не денешься: всякий человек из того периода её жизни был врагом.

Кэтрин жила в Сент-Джонс-Вуде, но домой пока не собиралась. Пустить преследователя по ложному следу она умела почти инстинктивно: алкоголики поневоле учатся притворяться. Поэтому она пошла на север, приблизительно в сторону Энджела, с видом женщины, у которой есть цель, но нет причин спешить. Все встречные были лет на тридцать моложе неё и носили примерно столько одежды, сколько у неё прикрывало одни только руки. Некоторые изумлённо косились на неё, поражённые то одним, то другим обстоятельством, однако Кэтрин это не тревожило. Деление на своих и чужих охватывало далеко не все случаи. Эти прохожие не были ни теми ни другими, а её мысли занимало совсем другое.

Шон Донован был врагом, потому что всякий человек из того периода её жизни был врагом. При этом, если верить памяти Кэтрин, он был порядочным человеком. Военным. Хотя здесь имелась некоторая ошибка во времени глагола: Шон Донован был военным, но теперь, как всем было доподлинно известно, перестал им быть — и расстался со службой отнюдь не с честью. И всё же точнее слова Кэтрин подобрать не могла. Достаточно на него взглянуть. Теперь ему было около пятидесяти пяти; по-хорошему сейчас он должен был принимать рапорты на плацу, а чиновники из Уайтхолла — прислушиваться к его мнению. Нетрудно было представить его перед телекамерами, объясняющим необходимость очередной военной операции. Но последний раз перед камерами он оказался, когда его в наручниках выводили из военного трибунала: виновен в причинении смерти вследствие опасного вождения, пять лет заключения.

Для Кэтрин тогда это было лишь известие в газете, а не личный удар. К тому времени она уже бросила пить, и одним из условий трезвости стал отказ от прежних знакомств. В частности — от мужчин, а Шон Донован был одним из них. Не самым важным, впрочем и не менее важным, чем любой другой из той поры. Список был длинный.

Она перешла дорогу. У неё слегка закружилась голова — не от самого перехода, а оттого, что пришлось вынырнуть из воспоминаний и сосредоточиться на движении. Заглядывать в прошлое требовало усилий. И удовольствия не доставляло. Почему-то перед мысленным взором всплыл Джексон Лэм, затворник своего сумрачного кабинета, но образ быстро исчез. Оказавшись на другой стороне, она рискнула оглянуться. Шон Донован за ней не шёл. Она, впрочем, этого и не ожидала. Точнее, уж точно не рассчитывала, что, если он следит, ей удастся его заметить.

Он принадлежал её прошлому, но, кроме этого, она почти ничего не могла о нём сказать. О том, как они занимались любовью — если позволительно так это назвать, — Кэтрин не помнила вовсе. В те времена после двух стаканов её ближайшее будущее превращалось в чистую доску, с которой любое написанное стиралось едва успев появиться. Он мог сочинять для неё сонеты или переписывать оперные арии, но для неё всё было бы одинаково. Она, однако, знала, что ничего подобного не происходило. Как всегда, это был секс без обязательств: тогда годился любой, лишь бы было за кого держаться, сползая во тьму. Стихи и опера не требовались. С этой задачей прекрасно справлялась бутылка.

И всё же, хотя многих из тех мужчин она забыла — некоторых почти не замечала даже в те минуты, когда они находились внутри неё, — Шон Донован хотя бы пару раз оставался до утра. Сам любитель выпить, он оказывал ей лживую любезность, притворяясь, будто они оба одинаково перебрали. «Господи, как же башка раскалывается. Вчера знатно погуляли». Только там, где у неё зиял провал в памяти, у него была просто шумная ночь. Она охотно подыгрывала — в те годы она вообще всегда была на всё согласна. А если бы всё сложилось иначе, подумала теперь Кэтрин, если бы она тогда оставалась трезвой, был ли у них шанс? Ответить на это было невозможно.

До станции метро оставалось недалеко. Оттуда она поедет домой, но сначала достала мобильник и набрала номер. На том конце сразу включилась голосовая почта. Сообщения она не оставила.

Сунув телефон в сумку, она продолжила путь.

В сотне ярдов позади неё на холостом ходу стоял чёрный фургон.

Ширли смотрела, как Родерик Хо шарит по полу в поисках очков, и размышляла, правильно ли сделала, что влепила ему пощёчину. Удар тыльной стороной ладони давал преимущество внезапности, тут не поспоришь. Но стоило приложить чуть больше старания и сжать кулак, можно было сломать мерзкому засранцу нос. Даже предварительно письменно предупредив его о своих намерениях — если бы ей того захотелось. Предупреждение не помогло бы Хо приготовиться к защите. Он просто получил бы в нос, предварительно успев как следует поволноваться.

Несколько тревожило лишь то, что происшествие её нисколько не успокоило.

По всем правилам физическая разрядка должна открывать клапан: выбрасываются эндорфины, и после этого наступает сладкая эйфория, нечто среднее между приятной ломотой и лаской. Значит, сейчас Ширли следовало с широкой улыбкой наблюдать за неуклюжими попытками Хо подобрать очки и, достигнув душевного равновесия, даже предложить ему помощь, хотя неблагодарный мелкий гад всё равно бы не оценил. Вместо этого она оставалась натянута, как струна, и ей хотелось врезать ему ещё раз. Не то чтобы это исключалось — конечно нет, — но остаток вечера мог от этого слегка пострадать.

Маркуса за столом не было. Наверное, пошёл в туалет, если только не сбежал через боковую дверь. Искушение, безусловно, велико, но при нынешнем положении вещей он не посмел бы.

Утром он сказал ей: — Знаешь, чем эта мелкая дрянь занимается?

Мелких дряней вокруг водилось немало, но первое место в списке неизменно занимал Родерик Хо.

— Киберсталкингом в отношении тебя?

— Ну надо же. Кроме этого.

— Настучал на тебя?

— Пока нет. Но обещает.

— Сволочь.

— Ты ещё не всё слышала. Угадай, что он просит за молчание.

Теперь Ширли думала, что, возможно, не стоило смеяться, когда Маркус ей ответил.

— Вечер в пабе? И всё?

— Я бы лучше ему наличными заплатил.

— Ой, это шикарно. Записывай подробности. Я потом захочу услышать всё.

— Без проблем. Ты тоже идёшь.

— Размечтался.

— Потому что, если останемся вдвоём с Хо, мало ли куда разговор зайдёт. Спорт, политика — это мы быстро обсудим. Потом можем и о коллегах поболтать. Например, кто смывается с работы раньше времени, думая, что никто не заметит, а кто оставляет в раковине грязные кружки.

— Захватывающе.

— А кто кокаин нюхает.

Ширли выронила ручку. — Ты не посмеешь.

— У меня и случая не будет. Если ты пойдёшь с нами.

— Это шантаж.

— Что поделать? Учусь у мастера.

И вот они здесь. Оба. Терпят общество Родерика Хо, человека с интернетом вместо мозгов. Неудивительно, что Ширли чувствовала себя...

Но слово «зажатой» употреблять не хотелось.

На прошлой неделе Ширли была у стоматолога. Листая в приёмной журнал о правильной жизни, она наткнулась на один из тех тестов с самодиагностикой: «Насколько вы зажаты?» — и начала мысленно отмечать ответы. «Вас раздражают люди, лезущие без очереди, даже если вы никуда не спешите?» Разумеется. Это же вопрос принципа, верно? Но следующие вопросы, казалось, сочиняли специально, чтобы её взбесить. «Вы узнаёте, что ваш партнёр встретился выпить со своей бывшей или бывшим — „вспомнить былое“...» Дальше можно было не читать. Это что, показатель «зажатости»? По мнению Ширли, такой тест просто измерял наличие здравого смысла. Она швырнула журнал в дверь, порядком напугав медсестру, которая как раз заглядывала в кабинет. А та через пять минут отомстила, слишком усердно орудуя стоматологическим ирригатором.

И да, иногда она любила нюхнуть дорожку. А кто не любит? Попробуйте сказать ей, будто Маркус ни разу не пробовал старый добрый «походный порошок». Маркус служил в тактической группе, где вышибают двери. Стоит однажды ощутить такой адреналиновый кайф, и захочется повторить, верно? Он твердил, что никогда не употреблял. Разумеется, он бы так и говорил. К тому же Ширли вовсе не сидела на коксе постоянно. Исключительно по выходным: с четверга по вторник.