В первые дни именно эта мысль и стала для неё первой настоящей надеждой. Она могла выдержать всё — лечение, выздоровление, усилия, необходимые, чтобы вернуть самоуважение и вспомнить, кем она способна быть, — если оставалась возможность забыться. И теперь эта мысль просыпалась вместе с нею почти каждое утро. Голоса со временем исчезли. Попытки вновь стать собой увенчались успехом хотя бы в том смысле, что продолжались каждый день. Но совсем забыть голоса она так и не смогла: завернула их в тряпьё и упрятала в кладовку собственной памяти. Ни в одном руководстве по выздоровлению такой приём не одобрялся, однако до сих пор ей помогал.

Она настолько погрузилась в воспоминания, что вскрикнула, когда загремела дверь, будто давние голоса обрели тела и явились увести её с собой.

— Всё нормально?

Это был голос Бейли.

Кэтрин взяла себя в руки и встала. — Всё хорошо.

Он отпер висячий замок и вошёл, с некоторым трудом проделав это с подносом в руках. На подносе лежали сэндвич в картонной упаковке, яблоко, нечто похожее на овсяный батончик в туго натянутом целлофане с видимым ценником, маленькая бутылка воды, крошечная, двадцатипятимиллилитровая бутылочка пино-гриджо и пластиковый стаканчик.

— Подумал, что вы проголодались.

Он поставил поднос на кровать.

Кэтрин не могла оторвать от него глаз, но всё же оцепенело указала на окно. — Там автобус стоит.

— Знаю.

— Почему там стоит автобус?

Даже самой Кэтрин показалось, будто она зачитывает фразы из самоучителя английского.

— Хозяева этого дома, кажется, на нём туристов возили.

— У них музыкальная группа? — Перед глазами на миг всплыли кадры какого-то старого фильма. Пино не было её любимым вином, но его внезапное появление вытеснило из памяти прежние удовольствия. «Летние каникулы». Так назывался фильм.

Бейли рассмеялся. — Они туристическую фирму держали. Возили народ по местным достопримечательностям.

— Я даже не знаю, где мы находимся.

— Ну да. Тут куда ни посмотри — везде история.

Кэтрин сказала что-то ещё. Что именно, она сама не поняла.

— Наверное, разорились, — сказал Бейли. — Здесь прежде была ферма. Теперь дом отдыхающим сдают. А дальше, глядишь, молодёжный хостел откроют.

— Сколько вы ещё будете меня здесь держать?

— Недолго.

— Добром это не кончится. Вы связались с очень серьёзными людьми.

— Бен и полковник тоже люди серьёзные. — Он кивнул на поднос и повернулся к двери. — Я вам вина принёс. Маленькое удовольствие.

— Я заметила.

— Лучше выпейте, пока не нагрелось.

Он открыл дверь, ловко перебирая ключ от висячего замка указательным и средним пальцами левой руки.

— Бейли?

— Как вы меня назвали?

— Остальные — солдаты. А вы нет. Верно?

Он не ответил.

Через несколько секунд она услышала бы, как со щелчком закрылся висячий замок, если бы прислушивалась. Но она не слушала. Всё её внимание было приковано к подносу на кровати и стоявшей на нём игрушечной бутылочке вина.

Давние голоса молчали.

— Да вы шутите, — сказал Лэм.

Ничто в облике Тирни не указывало на склонность к шуткам. — Похоже, мистеру Монтейту помешал человек, преследующий, э-э, собственные идеологические цели.

— То есть псих ненормальный.

— Судя по всему.

Женщина тремя рядами впереди, по-видимому, окончательно погрузилась в молитву. Или просто отчаялась заставить замолчать болтунов за спиной.

— «Серые книги», — задумчиво произнёс Лэм. — Это про всякую жуть, да?

— Мы разведывательная служба, мистер Лэм. Мы ведём записи обо всём. Даже о том, что вы называете «всякой жутью».

— И теперь этот тигр, кем бы он ни был, хочет в них заглянуть. — Лэм вытащил сигарету из-за уха, свирепо на неё посмотрел и вернул обратно. — А из козырей у него только Стэндиш. Он всерьёз рассчитывает давить ею на Службу?

— Мы ценим своих сотрудников. Защитить их от вреда — наш моральный долг.

— Ага. К тому же, если вы дадите этому типу то, чего он хочет, сможете зажать яйца Питера Джадда в тиски.

— У вас особый дар к ёмким формулировкам.

— Мне уже говорили.

Особым даром самой Тирни, судя по всему, было невозмутимое спокойствие. Она говорила негромко, так что человек чуть дальше расстояния шёпота ничего бы не разобрал; выражение её лица почти не изменилось за весь разговор. Её часто называли ведьмой, но Лэм не разделял этого мнения. Ведьмы умели влезть человеку под кожу. Дама Ингрид скорее заведовала ведьминой хозяйственной частью: следила, чтобы мётлы были исправны, хотя при случае могла и подпилить черенки — если сочла бы это выгодным.

— Я не привыкла уступать враждебным требованиям, — сказала она, — но в данных обстоятельствах это кажется самым простым решением. Материалы, которые нужны этому человеку, не представляют ценности. Как только они окажутся у него, а ваш сотрудник будет отпущен целым и невредимым, с ним разберутся.

Но Лэм следовал собственной мысли и не собирался вплетать её в рассуждения собеседницы. — Ну разумеется, всё придётся замести под ковёр, верно? Вот Джадд разрешил напасть на собственную Службу, и в результате его старый приятель мёртв, а тигровая команда сорвалась с цепи. Поможете скрыть дело — станете соучастницей. А позволите тиграм улизнуть — Джадд увязнет в дерьме ещё глубже.

— У вас быстрый ум, мистер Лэм. Кажется, этого никто никогда не отрицал.

— И дерьмо будет особое, по индивидуальному заказу. Такое, что только вы знаете, где лежит лопата. — Он тяжело откинулся на спинку скамьи. — Короче, теперь ясно, ради чего я пропускаю обед. Вы хотите, чтобы мои ребята доставили этому типу товар. Без всяких бумаг. Чтобы министр внутренних дел оказался у вас на крючке.

— Всё-таки спасать вы будете своего же сотрудника. К тому же, — добавила Тирни, — есть некая уместность в том, что ваша, э-э, группа исправительного назначения займётся откровенно безумным предприятием. Как это говорят? Каждому коню своё поле.

— Да, этим они и занимаются, — сказал Лэм. Он почесал редеющие волосы, потом с подозрением осмотрел ногти. Закончив, добавил: — Люди Джадда не единственные, кому вздумалось прочистить засор Слау-башней.

— Учитывая характер операции, я едва ли могу приказать вам её провести.

— Угу.

— Хотя, если вы не захотите играть по правилам, к этому времени завтра вашего отдела уже не будет.

— Умоляю, не соблазняйте.

Он наклонился, провёл пальцем по шее, с интересом осмотрел палец и вытер о брюки. Потом взглянул на даму Ингрид.

— Полагаю, добывать материалы придётся без согласия тех, у кого они сейчас хранятся?

Она кивнула.

— Впрочем, в нынешних условиях охраняют их, вероятно, подростки на общественных работах или пенсионеры из частных охранных фирм.

— Как бы то ни было, это действующая операция, и вы обязаны соблюдать правила. Ваш первоочередной долг — обеспечить, чтобы этот человек получил требуемое, не привлекая лишнего внимания.

— Чтобы не было недоразумений, — сказал Лэм. — Мой первоочередной долг — вернуть домой своего агента.

Он выдерживал её взгляд, пока Тирни не отвела глаза и не принялась возиться с застёжкой сумочки, готовясь уйти.

— И посадите Картрайта в такси, — добавил Лэм.

— Автобусом доберётся, — бросила она напоследок.

Лэм не стал смотреть, как она покидает церковь Святого Эгидия, и остался сидеть лицом к алтарю. Сигарета вновь оказалась у него в руке — на удивление целая после всех своих путешествий. Он перекатывал её в пальцах. Тирни он сказал правду: церкви он посещал нечасто. Зато однажды сам поджёг церковь — давным-давно, за железным занавесом. Он вспомнил едкий вкус древесного дыма на языке и то, как дым вился кверху в советскую тьму, растапливая падавший снег. Сколько живут воспоминания? Это сопровождало его уже полжизни, а сейчас тянулось словно минуты. Тот звук, тот хлопок — первый ружейный выстрел, когда солдаты поняли, что он натворил. Но это всего лишь книга упала на пол: кто-то из пожилых покупателей выронил томик, рассматривая книжные столы.