Но здесь и сейчас преимущество было на его стороне. Оба это понимали.

— Прекрасно, — сказала она. — Молодому Картрайту — тюрьма Уормвуд-Скрабс, частному сектору — тройной джин с тоником за счёт заведения. Полагаю, скоро мы услышим, что Слай Монтейт получил какой-нибудь невероятно выгодный контракт? Например, заменит клоунов, которые чуть не угробили Олимпиаду.

— Озлобленность вам совершенно не к лицу.

— Вы ждёте моего заявления об отставке?

Он показал ей открытую ладонь, как бы демонстрируя чистоту намерений. Только одну, отметила она. — Боже упаси.

— Тогда чего вам нужно?

В отличие от многих политиков, он не стал тратить время, делая вид, будто не понимает. — Некого… гм, как это назвать? Взаимопонимания. Нет. Союза.

— Вы мой министр. Я отчитываюсь перед вами ежедневно. По-моему, взаимопонимание у нас уже есть. А что касается союзов, сомнений в том, что мы на одной стороне, вроде бы быть не должно.

— О, мы все на одной стороне. Но это не мешает нам выбирать команды. Вы — государственный служащий. Я — политик. Если ветер будет попутным, вы сможете руководить Службой вплоть до пенсии. А я, как бы ни сложились обстоятельства, в этом кабинете дольше года не просижу. Если уйду по своей воле, значит, переберусь в дом номер десять. В противном случае… Что ж, политические карьеры имеют привычку терпеть крушение.

— И вы опасаетесь за свою.

— Да, когда премьер решит, что достаточно укрепился. Он взял меня в правительство, чтобы предупредить нападение со стороны заднескамеечников. А теперь такое нападение выглядело бы…

— Предательством.

— Невежливостью.

— И потому вряд ли получило бы поддержку внутри партии.

Джадд молча моргнул, соглашаясь.

— Если только обстоятельства не изменятся.

Джадд моргнул ещё раз.

В кабинете было прохладно. Где-то негромко гудел искусственный ветерок, словно прилетавший над ковром из ледяных кубиков. Но за этим ощущением Ингрид Тирни вдруг почувствовала прилив тепла — согревало понимание. Джадд собирался как следует дать Службе по зубам, это было ясно всегда: одновременно продемонстрировать свою нынешнюю власть и отомстить за отказ, полученный тридцать лет назад. Но, кроме того, он хотел — нуждался — в её содействии. Тирни узнала почерк человека, умеющего громоздить один замысел на другой и извлекать из них максимум пользы. Он не столько играл против обеих сторон, сколько занимал середину поля и хлестал концами всех, до кого мог дотянуться.

— Понимаю, — сказала она.

— Я так и думал.

— Значит, дело, которое Картрайту велели украсть, выбрали не случайно.

— Для целей учений подошло бы любое другое, — гладко ответил он.

— Разумеется. Я просто начинаю догадываться, какую пользу вы собирались из него извлечь, если бы попытка удалась.

— Ну, — произнёс он, — на это ведь никто и не рассчитывал, правда? Если только охрана Парка не оказалась бы ещё плачевнее, чем в действительности. — Он неожиданно поднялся и отнёс опустевшую чашку с блюдцем к подносу. Повернувшись к ней спиной, продолжил: — Кроме того, мне вовсе незачем прибегать к таким ухищрениям, чтобы заглянуть в старое досье ведомства, находящегося под моим министерским надзором.

— В установленных пределах, — напомнила дама Ингрид.

Он вернулся, протянул руку, и она отдала ему чашку с блюдцем.

— Само собой. Мне лишь хотелось бы быть уверенным, что до меня доводят любую информацию, имеющую отношение к безопасности государства. Включая, естественно, сведения о надёжности — или ненадёжности — тех, кому доверены высшие государственные посты.

— Которые затем можно было бы использовать, чтобы помочь ненадёжным лицам эти посты покинуть.

— Ну что вы. Если установлено, что должностное лицо не соответствует занимаемому положению, бездействовать было бы преступной халатностью.

Он отнёс посуду на столик и аккуратно расставил пустые чашки и использованные блюдца, добившись почти совершенной композиции. Затем вернулся в кресло, сел и любезно улыбнулся.

— Вы представляете, — спросила она, — сколько раз за последние полвека Службе предлагали сделать то, о чём вы сейчас говорите?

Он изобразил задумчивость. — Предположил бы, что хотя бы раз при каждом правительстве. Но не будем забегать вперёд. Важно другое: теперь мы оба знаем, за какую команду играем.

— Понимаю.

Возможно, это и было важно, но обещания сотрудничать в будущем ничего не стоили. Если худшее, что случится здесь и сейчас, — ей позволят вернуться в Парк зализывать раны, Ингрид Тирни сочтёт этот день победой. Однако она слишком хорошо знала, что Джадд, загнавший её в угол, где оставалось лишь обозначить капитуляцию, не остановится. Он непременно сделает ещё один шаг и продемонстрирует власть. Однажды она слышала, как кто-то сказал, что настоящая победа — когда противник отныне не ложится спать, не представив с ненавистью твоё лицо. Тирни, никогда не бывшая замужем, сочла это чрезмерным, но без труда допускала, что Джадд живёт именно по такому принципу.

Слабым утешением было то, что её правота подтвердилась почти немедленно.

Питер Джадд взял со столика возле кресла какой-то металлический приборчик — ножницы для сигар или ещё столь же нелепую штуковину — и стал рассеянно его разглядывать. Для столь опытного политика это был на редкость примитивный способ выдать свои намерения.

— Эта ваша Слау-башня, — произнёс он. — Забавное название. Я слышал, это обветшалые конторы рядом с Барбиканом.

Она кивнула.

— Место, куда можно сплавить бракованный товар.

— Не всегда благоразумно увольнять людей.

— Разве? Не припомню, чтобы у меня с этим возникали затруднения.

И правда, он никогда особенно не тревожился из-за судебных исков — ни трудовых, ни связанных с установлением отцовства.

— И именно туда определили этого Картрайта.

Отвечать не имело смысла: он явно знал ответ.

Джадд тихонько вздохнул, словно наслаждаясь маленьким личным удовольствием, и вернул металлическую штуковину на место.

— Что ж, очевидно, место не справляется со своей задачей, если должно было перевоспитывать идиотов, — сказал он. — Так давайте его закроем.

— Слау-башню?

— Да, — сказал он. — Закроем. Сегодня же.

Джексон Лэм не верил в предзнаменования. Если у него появлялось особенное чувство в животе, причиной обычно становились издевательства, которым он сам этот живот подвергал. Хотя, по правде говоря, тот так привык к образу жизни хозяина, что для серьёзной реакции пришлось бы, наверное, залить внутрь средство от сорняков. И всё же нынешний день Лэму не нравился. Арест Картрайта в Парке был знатным просчётом даже для этого мальчика-чуда. Лэм не сомневался, что Леди Ди не шутила, когда велела с ним попрощаться. Будущее без Ривера Картрайта он ещё мог представить с известным спокойствием. А вот Кэтрин Стэндиш, если вообще объявится, непременно выскажет всё, что думает по этому поводу. И Лэм давно усвоил: не стоит злить того, кто заваривает тебе утренний чай.

Если объявится… Помимо ощущений в животе, начали накапливаться факты. Вероятность, что Картрайт в любое отдельно взятое утро совершит несусветную глупость, была примерно пятьдесят на пятьдесят. Шансы, что Кэтрин Стэндиш исчезнет без предупреждения, — гораздо меньше. Если оба события произошли одновременно, значит, они связаны. И, вздумай Лэм заключать пари, он поставил бы на причинно-следственную связь: Картрайт что-то выяснил об исчезновении Стэндиш, помчался в Парк и там на полном ходу впечатался в стену.

Пора было вмешаться человеку постарше и поумнее.

Он пукнул и устроился в кресле Кэтрин.

В этот кабинет Лэм заходил редко. По остальной Слау-башне он рыскал когда вздумается, совал нос в закоулки и заглядывал в тёмные углы даже по ночам. Но кабинет Стэндиш оставлял в покое. Если здесь было нечто такое, чего она действительно не желала ему показывать, без разрушения несущих конструкций он, скорее всего, не добрался бы до тайника. А к тому моменту, когда выпивал достаточно, чтобы идея показалась заманчивой, обычно бывал уже не способен осуществить задуманное.