Риверу на мгновение показалось, что Даффи сейчас продемонстрирует, как именно он откидывается на спинку стула. Но тот знал своё дело: лишь чуть наклонил стул и с силой опустил ножки обратно на пол. Ривер даже не моргнул. Всё это был театр. Пока что Даффи не сказал ничего такого, чего не произносил бы сотню раз прежде.

— Нет уж, непременно найдётся кто-нибудь, кто сунет собственную грудь в мясорубку, и бедному Нику приходится вытаскивать её обратно. Оставил служебное удостоверение в пабе? Пускай Ник разбирается. Сболтнул лишнего чересчур дружелюбному пресмыкающемуся? Пусть Ник заметёт следы. Трахнул не ту девицу на дискотеке в посольстве? Не волнуйся, Ник припугнёт её телохранителя. Понимаешь, о чём я. У Псов для всего этого есть своё обозначение. Мы называем это «По-настоящему тупая хрень».

Надеясь прервать поток красноречия, Ривер спросил: — Я арестован?

— Вот и выходит, что обычно я всего лишь нянька с расширенными полномочиями. Подотру за всеми, приберу, прослежу, чтобы никаких последствий и скандальных заголовков в газетёнках. Но что у нас сегодня? Особый случай. На моей смене кое-кто преспокойно входит в Парк и решает вывести «По-настоящему тупую хрень» на совершенно новый уровень.

— Если меня арестовали, мне полагается телефонный звонок, верно?

— Причём этот кое-кто — действующий сотрудник, признаю. Только допуск у него ниже, чем у наших уборщиков: тем ведь приходится возиться с весьма опасным дерьмом. — Даффи неожиданно сменил позу, и Ривер понял, что начинается главное. — А вам, мистер Картрайт, служащему Слау-башни возле Барбикана, самая секретная доступная информация — приходит ли вовремя автобус номер пятьдесят шесть. И разглашать её вам разрешено лишь с письменного позволения начальника. То есть практически любого человека в этом здании, так? Поправьте, если ошибаюсь.

— Значит, звонка не будет.

— Какого, к чёрту, звонка? Радуйся, если тебе глаза завяжут.

— А телефон мне всё-таки пригодился бы. Там есть то, что вам необходимо увидеть.

— То, что необходимо мне, и то, что ты считаешь необходимым, Картрайт, — скорее всего, разные вещи. Давай проверим, правильно ли я восстановил события. Ты без разрешения припёрся в Парк. Выдернул мисс Тавернер с совещания, наплёл какой-то бред про мистера Уэбба — коллегу, который, пусть сейчас и недееспособен, в отличие от тебя по-прежнему считается добропорядочным сотрудником…

— Когда я его видел в последний раз, он вообще не стоял на ногах.

Даффи помолчал. — Ты слишком долго водишься с Джексоном Лэмом. Это не смешно и ничем тебе не поможет.

— Я пришёл сюда по делу.

— Нисколько не сомневаюсь. Только мне на это насрать. Тебя обнаружили в зоне ограниченного доступа, и, по словам Молли Доран, ты намеревался наложить лапы на секретное дело. На очень секретное. Ты знаешь, что полагается за нарушение Закона о государственной тайне?

— Я его не нарушал.

— За попытку нарушения. Знаешь, что полагается? Мусор на улицах подбирать тебя не заставят, Картрайт. Это не мелкое хулиганство. Ты сотрудник Службы — никудышный, конечно, — но с удостоверением и жалованьем. А это означает, что содеянное тобой не мелкая провинность, а нечто из области государственной измены. Что ты собирался сделать с делом? Вот что мне нужно знать. Кому хотел его продать?

Лэм снял ботинки, и в кабинете пахло носками. Луиза помнила три запаха похуже, которые здесь встречались. Она набрала воздуха, переступила порог и сообщила то, что только что узнала от Хо.

— Значит, он опять в Парке? — Лэм задумался. — Дедушка бы им гордился. Будь он ещё жив.

— Он ведь жив, разве нет?

— Жив. Но известие, что внучка арестовали, наверняка его доконает, — рассудительно ответил Лэм.

— Почему ты решил, что его арестовали?

— Если телефон не определяется, значит, он внизу. А если он внизу, то не потому, что подземелья открыли для туристов.

Луиза вспомнила рассказы о допросах в подвалах Парка и попыталась представить, что такого Ривер натворил, чтобы туда попасть. И как успел так быстро: всего пару часов назад они вдвоём стояли на кухне, готовили кофе. Он спросил, где Кэтрин. А Кэтрин до сих пор неизвестно где.

— Это не совпадение, — сказала она.

— Что Картрайт и Стэндиш одновременно испарились? Сомневаюсь.

— Тогда что будем делать?

— Я — то же, что всегда. А ты займёшься тем, чем занималась вчера. — С неожиданной для человека такой комплекции ловкостью Лэм поднял правую ногу и уложил на левое колено. Принялся грубо растирать ступню. — Перепись населения, так?

— То есть мы должны продолжать, как ни в чём не бывало?

— Будто с вами вообще бывает «как обычно». Ценю твои амбиции. — Он схватил со стола карандаш и начал чесать им между пальцами ног. — Ты ещё здесь?

— Что будет с Ривером?

— Когда с него сдерут всю плоть, думаю, вернут обратно. Иначе он им там обстановку испортит.

— Я серьёзно.

— А я, по-твоему, шучу? Какая именно часть тебя рассмешила?

— У тебя пропали два агента, а ты сидишь и протираешь дырки в носках?

— Никакие вы не агенты, Гай. Сборище неудачников, которым случайно повезло.

— Это называется «повезло»?

Губа Лэма изогнулась. — Я не уточнял, какое именно везение.

Он швырнул карандаш на стол. Тот покатился, докатился до дальнего края и упал на пол.

— Да, мы не агенты, — сказала Луиза. — Но мы твои агенты. Ты сам это знаешь.

— Не увлекайся. Это Слау-башня, а не «Призраки».

— Уж мне-то можешь не рассказывать. Здесь даже до «Джеканори» не дотягивает. — Она сделала шаг в глубь кабинета. — Но ты считаешь, что с Кэтрин что-то произошло, иначе не послал бы меня к ней домой. И чем бы Ривер ни занимался, это наверняка связано с её исчезновением. Так что нет, к переписи я не вернусь. Пока не расскажешь, что намерен делать.

В комнате Лэма, как обычно, царил полумрак: жалюзи опущены, тусклая настольная лампа включена. Она стояла на стопке телефонных справочников, давно утративших всякую пользу, и отбрасывала тени главным образом на пол, где они ползали, будто пауки. Потолок скошен, половицы скрипят, а вещи, развешанные по стенам, только усиливают ощущение заброшенности: пробковая доска с приколотыми купонами, выцветшими до ломкой желтизны, словно засушенные бабочки на булавках; репродукция моста через реку в какой-то чужой стране за мутным стеклом, почти наверняка купленная в благотворительном магазине. К уюту Лэм не стремился. Взгляд, которым он теперь одарил Луизу, служил очередным тому подтверждением.

— По-моему, ты забываешь, кто тут главный.

— Нет. Просто напоминаю об этом тебе.

Она ждала похабной ухмылки, а может, неприличного звука ртом или вообще пука — кое-что в прошлом наводило на мысль, что Лэм умеет производить их по желанию, если только не отличался удивительно удачным чувством момента. Но вместо этого он тяжело опустил ногу на пол и так далеко откинулся в кресле, что оно жалобно заскрипело. Вместо привычной коллекции гримас его лицо стало почти пустым, лишённым морщин, неподвижной маской, за которой Луиза чувствовала медленное движение мысли.

Наконец он сказал: — Сделаю звонок. — С таким воодушевлением, словно собирался разгружать баржи.

Луиза кивнула, но с места не сдвинулась.

— Это телефонный звонок, а не трах. Мне не нужен зритель, чтобы следить, всё ли правильно я делаю.

Образ, возникший в голове Луизы, ей решительно не понравился. Она оставила Лэма одного, но, уходя, дверь не закрыла.

— Что ты собирался сделать с этим делом? — спросил Даффи. — Кому продать?

— Я не собирался его продавать.

— Ну конечно. Хотел прихватить почитать перед сном, да? — Даффи поднялся и толкнул стул. Тот грохнулся плашмя на пол. — Подрочить, перебирая секретики нашего премьер-министра.

— У него и правда есть секреты, ради которых стоит дрочить?