Не понять это значило бы признаться, что она предпочитает подвергнуть опасности население, лишь бы самой не варить кофе.

— И ещё кое-что, о чём я всё равно собиралась сказать. Никто не оставил без внимания, как блестяще ты работаешь в одиночку. Финансовое управление особенно высоко оценило твоё решение наших, гм, логистических затруднений с Конфиденциальным Хранилищем. Весьма впечатляюще.

Привычка дамы Ингрид произносить отдельные слова с заглавной буквы была всем хорошо знакома. Она означала, что сейчас последуют сноски.

— Для тех, кто не в курсе: решение Дианы по проблеме Информационной Перегрузки начали осуществлять в конце первого квартала. И, насколько мне известно, в твоём подразделении процесс уже завершён, верно, Диана?

Тавернер едва заметно кивнула, признавая не столько похвалу, сколько мастерство дамы Ингрид, которая так ловко её преподнесла. Хорошо сыграно. И Диана уже предчувствовала завершающий удар, который непременно последует.

Но пока ему помешал один из остальных заместителей.

— Речь о переводе оперативных архивов в другое хранилище?

— Совершенно верно, Джордж, — сладко пропела Ингрид Тирни. — Как приятно, что ты слушаешь. И, как всем известно, куда идёт оперативное управление, туда и все остальные, словно дети за Гамельнским крысоловом. Мы разошлём служебную записку, но, если вкратце, в ближайшее время горы бумаг у нас в здании превратятся, скажем так, в кротовые холмики. Что годится для оперативников, подойдёт и остальным. С операциями всегда было труднее всего. Когда операция проваливается, от неё остаётся уйма бумажной волокиты.

— Но не столько, сколько от наших успехов, — произнесла Тавернер сквозь почти стиснутые зубы.

— Разумеется, дорогая. Я вовсе не хотела намекнуть на обратное.

— Ну конечно.

Конфиденциальное Хранилище, если пользоваться прописными буквами дамы Ингрид, давно превратилось в проблему. Секретность, разумеется, имела первостепенное значение, но куда прозаичнее и всё более мучительным становился вопрос, где держать всё накопившееся добро. Оцифровка панацеей не служила. Шифрование — это одно, и Ингрид Тирни свято верила в способность Риджентс-Парк сделать любую принадлежащую ведомству информацию совершенно непостижимой: всё-таки речь шла о подразделении государственной службы. Но опасность, что записи, говоря модным словом, «дезамбигуируют», тревожила её меньше, чем возможность кибернетического аналога грязной бомбы — виртуальной атаки, после которой архивы ведомства превратятся в бесполезную цифровую труху.

Сказать по правде, в некоторых случаях это было бы даже неплохо. За годы руководства Тирни накопилось немало документально подтверждённых деяний, которые она с удовольствием увидела бы превращёнными в кашу из пикселей. Но комитет по ограничениям, за штурвалом которого стояло министерство, настаивал, чтобы всё это сохранялось в соответствии с законом о свободе информации. Поэтому после серьёзной кибертревоги двухлетней давности особо чувствительные записи держали вне сети — либо в изолированных компьютерных системах, либо в бумажных распечатках. Отсюда и проблемы хранения. Всё, что не следовало помещать в базу данных, отправлялось либо в архив Молли Доран, преимущественно занятый личными досье, либо оставалось заботой соответствующего отдела. В оперативном управлении эта беда росла как на дрожжах. Несмотря на ехидный выпад дамы Ингрид, любая операция порождала документы: чем строже требовалось хранить тайну, тем больше бумаг нужно было заготовить, чтобы прикрыть задницу, когда тайна всё-таки всплывёт. А ничто так надёжно не прикрывает ведомственную задницу, как толстые пачки бумаги.

На этот раз, похоже, Ингрид Тирни и Диана Тавернер сошлись во мнениях. Необходимо было создать отдельное от Риджентс-Парк Конфиденциальное Хранилище, удовлетворяющее трём основным требованиям: простор, охрана и возможность правдоподобного несчастного случая. Иначе говоря, место, про которое можно убедительно заявить, что бумаги там сгорели, утонули, были съедены крысами или погибли от плесени.

И надо отдать Диане должное, подумала Тирни, горячая сторонница этого принципа в тех случаях, когда он был ей выгоден: Тавернер нашла превосходное решение. Вот почему Ингрид сейчас улыбнулась ей. Так улыбается сова, прежде чем разорвать мышь на куски.

— Можно даже сказать, ты сама себе злейший враг, — заметила она. — Ты так прекрасно справляешься с этими обязанностями, что было бы почти глупо назначать заместителя, которому ты смогла бы их спихнуть.

Диана Тавернер кивнула, мысленно заменив «хорошо сыграно» на «точное попадание». Остальные зашелестели бумагами и принялись откашливаться: когда человека нагло подставляют, это умеют распознать все. Шансы Дианы получить помощника хоронили прямо у неё на глазах, а Ингрид Тирни старательно утаптывала землю на могиле.

Наконец Тавернер сказала: — Всегда приятно, когда твои труды оценивают по достоинству.

— Ты настоящее украшение штаба, Диана. Уверена, без твоего участия вся Служба попросту остановилась бы. Не будь так рано, я предложила бы поднять за тебя бокал. Но сейчас нам в самом деле пора двигаться дальше и обсудить остальные вопросы.

— Значит, никакой передышки мне не светит? — спросила Диана.

Дама Ингрид мгновенно обратилась в само участие. — Передышки? Дорогая, ты что, испытываешь стресс? Если испытываешь стресс, нам, конечно, придётся что-то предпринять.

— Я не испытываю стресса, Ингрид.

— Ты уверена? У нас ведь отличная программа медицинского обслуживания, Диана. И никаких косых взглядов, поверь. Только скажи слово. Мы пришлём тебе кого-нибудь руководить штабом, и чёрт с ним, с бюджетом! Самое главное, чтобы ты была в прекрасной форме и полностью распоряжалась всеми своими столь замечательными способностями.

Повисла тишина.

Диана Тавернер не из тех, кто поднимает белый флаг, но она знала, когда следует совершить тактическое отступление.

— Со мной всё в порядке, — сказала она. — Правда.

— Тогда продолжим, не так ли? — предложила дама Ингрид. И совещание пошло дальше.

Ривер читал статистику о том, какую часть своей жизни средний лондонец проводит в ожидании общественного транспорта, в поездках на нём или в пробках. Цифры он запоминал бессмысленно хорошо, но именно эти намеренно изгнал из памяти. В иные дни прямо чувствуешь, как стареешь, не сдвигаясь с места… Две минуты на платформе до прибытия поезда, ещё шесть в вагоне — значит, до истечения срока осталось около семидесяти? Изображение Кэтрин словно выжгли у него на сетчатке: она сидит на кровати, скованная наручниками, с кляпом во рту. Семьдесят минут до того, как похитители расстегнут ремни… Ривер стиснул кулаки между коленями. Хотелось кого-нибудь ударить, желательно того ублюдка с моста. Но это придётся отложить. Поезд дёрнулся, протащился на несколько метров и снова замер. Ривер выругался про себя — ну, почти про себя. Не помогло.

— Посмотрим, насколько ты изобретателен, — сказал ему тот человек.

В его голосе звучала та самая напрашивающаяся на удар интонация, какой министры с унаследованными миллионами любят читать народу лекции об иждивенческих настроениях.

Очередной рывок — и на этот раз поезд наконец поехал.

Добраться до места было одной задачей, выполнить то, чего от него требовали, — совсем другой. Служебное удостоверение тут не только не помогло бы, но ещё и навредило: больше шансов было бы, пожалуй, если достать пистолет… О многом говорило уже то, что Ривер всерьёз обдумал этот вариант. Но ближайший известный ему пистолет лежал в сейфе у деда, за многие мили отсюда.

Он разжал кулаки и растопырил пальцы, насколько мог. В памяти всплыли его вчерашние слова Джеймсу Уэббу о своей работе: она предназначена не только для того, чтобы уморить его скукой, но и для того, чтобы убивать душу, по одному вопящему пикселю за раз.

Ну что ж, сегодня всё складывалось несколько иначе.

И Ривер никак не мог подавить маленькую вспышку удовольствия от этой мысли — хотя образ Кэтрин так и стоял перед глазами и хотя у него не было ни единого шанса выполнить данное ему поручение.