— Яд замедленного действия.

Она пожала плечами своим обычным жестом: выставила ладони, словно показывая, что скрывать ей нечего.

— Настоящая леди, да? Теперь, когда бросила пить.

Он двигался свободнее, чем прежде, будто суставы ему смазали. Одного этого хватило бы, чтобы Кэтрин поняла: он выпил, — даже если бы от него не пахло спиртным. Она представила его внизу, в той части дома, которую не видела. Уютно обшарпанная комната с видом во двор, на хозяйственные постройки и двухэтажный автобус, если это действительно был автобус. Буфет, шкафчик со спиртным: прямо декорации провинциального театра пятидесятых годов. Он налил бы себе из хрустального графина, опрокинул первую порцию залпом, а вторую пил бы медленно, смакуя. Ничего, что могло бы притупить реакцию, сказал бы он себе, — все так говорят. Курильщики не чувствуют запаха табака на собственной одежде, пьющие всегда уверены, что алкоголь на них не действует.

Руки у неё сжались в кулаки. Мысли пьющего человека способны на такое.

Разжав пальцы, она стряхнула с юбки воображаемые крошки. В её движениях была особенная точность, и Донована это, кажется, раздражало.

— Вся застёгнута на все пуговицы. Кто бы догадался, глядя на тебя, как мы когда-то развлекались?

— Я алкоголичка, Шон, — спокойно ответила она. — У меня было много разных развлечений. И много разных поступков. Теперь я бы их не повторила.

— Теперь слишком хороша для этого.

— Дело не в том, хороша я или нет.

— А хороша ты была. И на спине, и на коленях — всегда хороша.

Он ждал ответа, но Кэтрин промолчала. Только смотрела на него, не отводя взгляда. Она была теперь тем человеком, которым стала, а не тем, которым была прежде, и не испытывала ни стыда, ни отвращения к себе. Только твёрдое желание больше никогда не становиться прежней.

Лишь когда он отвёл глаза, Кэтрин заговорила.

— Чего ты хочешь, Шон? Если рассчитываешь на выкуп, тебя ждёт чудовищное разочарование. Но как бы там ни было, зачем поднялся? Поболтать о погоде?

Это почему-то его позабавило. Однако ответил он: — Хочу узнать, кому ты доверяешь.

— Не настроена обсуждать такие вещи.

— Это не обсуждение. Простой вопрос. Кому из коллег ты доверила бы собственную жизнь?

— Собственную жизнь, — бесцветно повторила она.

Он не ответил.

— Раньше я доверяла тебе. Это считается?

— Кто-нибудь из Слау-башни, — сказал он. — Мне нужно имя. Лонгридж? Картрайт? Гай?

Значит, дело не в ней. Дело в Слау-башне.

А если докопаться до сути, скорее всего, в Джексоне Лэме.

— Кэтрин?

Она назвала имя.

Донован ушёл, заперев дверь. Кэтрин ещё долго сидела неподвижно: прямая спина, руки сложены на коленях. Снова Безумная Гувернантка — и теперь не просто безумная, а запертая на чердаке. Ширли Дандер посмеялась бы, если бы распознала литературный намёк.

Спустя какое-то время Кэтрин легла на кровать, а ещё через некоторое время уснула.

Сколькими милями и в какую сторону ни отделялась от неё Слау-башня, наутро та изнывала от жары. К девяти явились все, кроме Кэтрин и Лэма. Необычное отсутствие первой нарушало привычный порядок. Во всяком случае, так казалось Риверу. Стоя у чайника и заваривая себе растворимый кофе, он спросил Луизу, которая готовила настоящий, не знает ли та, где Кэтрин.

Луиза не ответила.

— Луиза?

— Что?

— Кэтрин не видела?

Она покачала головой.

И зачем он спрашивает? После смерти Мина Луиза напоминала бомбу с часовым механизмом. Разговаривала мало, но, если прислушаться, можно было уловить тиканье.

Ривер отнёс чашку в кабинет и приготовился к ещё одному дню среди древних заявлений на выдачу паспортов, отсканированных и загруженных в такую скрипучую базу данных, что, будь она кораблём, крысы давно прыгали бы за борт. Он взял шариковую ручку и постучал ею по передним зубам. Восемь с половиной часов за этим занятием, не считая того, сколько удастся урвать на обед. Умножить на пять рабочих дней, потом на сорок восемь рабочих недель в году... Если как следует поднажать, можно разделаться с заданием до сорокалетия. Ага, надо только шевелиться — и как раз к великому сороковнику будет что отпраздновать.

Или можно просто забить себя до смерти дыроколом.

Он взял дырокол, несколько раз сжал его, как антистрессовую игрушку, и подошёл к окну. Золотые буквы на стекле извещали прохожих, которым было интересно, какие несчастные бедолаги здесь вкалывают: «У. У. Хендерсон, солиситор и уполномоченный по присягам». Что ж, клятвы и отборные ругательства в этих стенах и правда звучали. Дырокол клацал у него в руке. Снизу хлопнула входная дверь. Кэтрин, подумал он и тут же отмёл мысль: Кэтрин поднималась по лестнице бесшумно, словно призрак. Лэм при желании тоже умел ходить тихо, но сегодня оставался верен себе: одолевал ступеньки с грацией бегемота, который катит тачку. С грохотом миновал кабинет Ривера, поднялся выше и ввалился в собственный. Обычно за этим следовало выступление оркестра из одного человека: утренняя увертюра из пуканья, ругани и грохота мебели. Ривер вернулся за стол. Пока он стоял у окна, стопка паспортных анкет словно успела вырасти. Никуда она не денется; а пока не денется она, не денется и он. Однако едва Ривер снял верхний лист, как заметил: привычная симфония над головой так и не началась. Вместо неё воцарилась тишина, какая бывает перед падением огромного дерева... Он поднялся. Когда сверху раздался топот, Ривер уже был на полпути к двери.

Лэм окинул свою компанию — кто-то сказал бы «команду», сам он предпочитал «подручных» — злобным взглядом одного глаза. Второй был прищурен от сигаретного дыма. Жалюзи, как обычно, опущены, но солнце нашло лазейку и разрисовало полосами стену, а заодно головы и плечи подручных, теснившихся, словно подозреваемые в старом детективном фильме.

В той же руке, что и сигарету, Лэм держал датскую слойку и теперь помахал ею в сторону собравшихся. — Знаете, когда вижу вас всех вместе, вспоминаю, ради чего каждое утро хожу на работу.

Золотистые крошки и сизый дым разлетелись в противоположные стороны.

— Потому что дома у меня развелись тараканы.

— Даже не представляю почему, — пробормотал Ривер.

— Бормотать невежливо. А уж чего-чего, а дурных манер я не выношу. — Лэм откусил слойку и продолжил с набитым ртом: — Господи, будто в кино про зомби попал. Взбодритесь уже, что ли. Где Стэндиш?

— Я её не видел, — услужливо сообщил Хо.

— Я не спрашивал, видел ты её или нет. Я спросил, где она. Обычно она приходит раньше меня.

— Но не всегда.

— Спасибо. Когда забуду значение слова «обычно», буду знать, к кому обратиться.

— Может, в туалете? — предположила Ширли.

— Тогда она там самый долгий в мире акт дефекации устраивает, — проворчал Лэм. — Уж поверьте эксперту.

— Никто и не сомневается.

— Может, у неё дома что-нибудь случилось, — сказал Маркус.

— Например, книжки на полке перестали стоять по алфавиту?

— Вполне возможно, у неё есть жизнь, о которой вы ничего не знаете, — заметил Ривер.

— Как у тебя, да? Как там твой старый приятель Паук?

Имелся в виду Паук Уэбб, согласно официальному рапорту «получивший ранение при исполнении служебных обязанностей». «Скорее уж при исполнении обязанностей полного мудака», — уточнил бы Лэм. Паук до сих пор лежал на аппаратах жизнеобеспечения; на полное выздоровление, да и просто на возвращение в сознание, почти никто не рассчитывал. Ривер навещал его несколько раз. Откуда об этом знал Джексон Лэм — из тех загадок, которые и делали Лэма Лэмом: никто не понимал, как ему это удаётся, и всем хотелось, чтобы он перестал.

Понимая, что от него ждут ответа, Ривер сказал: — К нему подключено штук семь разных аппаратов. Скорого пробуждения никто не ожидает.

— А они пробовали выключить его и включить снова?

— Спрошу.

Лэм обнажил желтеющие зубы. — А кто-нибудь вообще заглядывал в сортир?

— Её там нет.

— Наверное, у неё приём у врача, — сказала Луиза. — Или что-нибудь в этом роде.