— Опаздываете с открытием, — возмущённо начал Громов. — Народ собра́лся, а они интригу держат, — пират-ректор покачал головой.

— Проходите, гости дорогие, — попытался изобразить я, что всё так и задумано.

Мне ничего не оставалось, как двинуться на сцену. Слава Богу, Грышины армейские рефлексы не подвели. Когда я пришёл посреди помоста почти, блин, эшафота остался только стул.

Первым зашёл Громов. Он критически оглядел зал и сказал:

— Вы бы хоть убрались здесь, что ли… я не знаю.

Потом он по́днял руку и повторил трюк Эви, в мгновение ока, собрав практически всю пыль с помещения в один комок. Его он выкинул в подвернувшееся ведро. Не знаю, зачем оно там стояло, но прижилось, и я его не трогал.

В общем, минут за десять народ расселся. Громов же тем временем вставил себе в уши по немаленькому такому куску ваты, явно намерева́ясь спать. Во, делать человеку нечего ей-Богу. Мог бы и у себя прикорнуть.

Одним словом, наступало время моего позора, и это вам не десять минут, как защита диплома, а полновесные два часа с антрактом. Что делать? Я вышел на середину сцены и начал:

— Здравствуйте, судари и сударыни! — Громов негромко так захрапел с первого ряда. Шереметьева ткнула его локтем в бок, но это не помогло. — Я единственный участник музыкального и поэтического клубов, а значит, отдуваться буду за оба. Итак, начнём с поэзии. Слушайте и не говорите, что не слышали! — начал я. Демидова, сидевшая на втором ряду, уронила лицо на руки. — Корней Чуковский «Мойдодыр»…

Ну а что, как и всякий отец в России, великого детского поэта, я знал наизусть почти полностью и, честно говоря, сейчас отрывался по полной:

'…Вдруг из маминой, из спальни кривоногий и хромой.

Выбегает умывальник и качает головой…'

Потом настал черёд Доктора Айболита, Тараканища, а за ними и Краденое солнце с Мухой-цокотухой пригодилось. Самое странное, что меня слушали внимательно. Вот реально молчали и сосредото́ченно ловили слова, даже Громов проснулся.

Мне по ходу всего этого перформанса стало страшно. А что они слышали и понимали в детских стихах? Я ведь сейчас в мире, где до всякой сказочной жути рукой подать. С ними-то вот это всё легко могло случиться в реальности, а потому иметь самые трагичные последствия.

Когда я перешёл к лирике, перемежая Пушкина Есениным и Романовым, все, кажется, порядком выдохнули. Просто в строках:

'Ещё не осень, но дожди

Уже осмелились на это

Трепать разорванное лето

без перерывов, что почти

свело на нет влюблённых в парке…'

Не было ни слова о чём-то вроде магии.

Потом я пел песни с больши́м выбором, никаких «атак мертвецов» или «ночных ведьм». Мне даже страшно было представить, какой эффект произвели бы строчки:

'Осовец. Смерть. Трупы. Яд.

В атаку шёл мёртвый отряд.

Они шли, чтоб победить,

Что мертво, то уже не убить…'

Действительно, здесь песня, прославлявшая подвиг защитников маленькой крепости, превратилась бы в историю о гнусной некромантии. Впрочем. Надо сказать, что лучше всего, по-моему, зашла песня о героях-десантниках, когда я ревел:

'Космический крест — наш символ и закон

За императора и веру напролом…'

Народу, кажется, и правду понравилось. А ещё совсем не только Грыша проникся «Последним воином мёртвой земли». На строчках:

'Я знаю то, что со мною в этот день не умрёт,

Нет ни единой возможности, их победить,

Но им нет права на то, чтобы видеть восход,

У них вообще нет права на то, чтобы жить!'

Даже Громов вновь проснулся.

В общем, ко всеобщему удивлению я не провалился или сделал это без грохота, что уже можно было считать победой. Единственное, что случилось, ко мне подошёл ректор — Рыжая Борода и сказал:

— Я понимаю в современном искусстве без эпатажа никуда, но то, что вначале было уже слишком. Так можно и до костра допрыгаться. Уж и не знаю, где ты набрался, но чтобы этого Чуковского я больше от тебя не слышал.

— Виноват, исправлюсь, — по-армейски отрапортовал я.

Когда все разошлись, ко мне подошла Таня и сказала:

— Ты молодец! Не ожидала, что так хорошо получится, но в начале…

— Ну вот, а вы возмущались, что песни не те, — сказал, стоящи рядом Влад.

В общем, домой в пустоши я двинулся раньше обычного. Вечер, ну который на самом деле вечер, прошёл размеренно, я чистил оружие, слушал болтовню Лины с Эви и пришедшей на огонёк певицы Вириэль, а сам размышлял о приключениях последнего месяца. Вдруг в комнату влетел запыхавшийся эльф.

— Репей, там армия падших, у них пленники…