Я рухнул на что-то твёрдое и не очень холодное. То есть опора, как пластмасса, плохо проводила тепло и потому я не то чтобы мёрз. Я попытался открыть глаза, но в них ударил яркий свет. Я зажмурился.

Невыносимо захотелось вдохнуть. Я силисся втянуть в себя воздух и меня тут же скрутил приступ тяжёлого влажного кашля. Я лежал отплёвываясь. Много раз мне доводилось видеть в медицинских книгах выражение — «мокро́та полным ртом». Так вот, я даже приблизительно не представлял, как это на самом деле, а сейчас почувствовал по полной программе.

А ещё у меня зудели голени и правое запястье. Места эти просто невыносимо зудели, я попытался хоть немного почесать их, но не смог.

Кашель был долгим, не знаю, сколько это продолжалось, но когда задышал нормально, то снова попробовал открыть глаза. Было уже не больно, но зрение никак не хотело фокусироваться, и я видел только плавающие в мути разноцветные пятна. Я ещё полежал, пытаясь выкашлять наружу свои лёгкие, и наконец более ли менее пришёл в себя.

Итак, я находился посреди круглого помещения. Повернув голову, я к удивлению своему обнаружил афроякута, удобно разместившегося на чём-то вроде подушки или кресла-мешка. Поза его была какой-то странной, одну ногу он подогнул под себя, а вторую вытянул. Одет нечеловек был всё в ту же пляжную рубашку и широкие шорты.

— Добро пожаловать в наш дерьмовый мир обратно Юрец! — буквально расцвёл в улыбке он.

Я опёрся на руки и попытался сесть. Не с первого раза, но у меня получилось. Наконец-то я смог с удовольствием почесать голени…

Стоп! У меня есть голени. Я с удивлением уставился на свои ноги. Кожа на них была морщинистой, словно я долго просидел в ванной. Руки были такими же.

— Не благодари! — рассмеялся афроякут.

— Как это? — послушался его я.

Тот многозначительно глянул мне за спину. Я повернулся и, проследив за его взглядом, обнаружил ряд подсвеченных изнутри цилиндров, заполненных аполесцирующей жидкостью. Второй слева был пуст.

В остальных плавали фигуры людей. Часть из них были ещё совсем недоделанные. На скелете громоздилась полупрозрачная масса, в которой, тем не менее, уже угадывались очертания органов.

Только одна фигура была полностью сформирована. Это был мужчина лет сорока, ещё крепкий, но чёрные волосы его, свободно плававшие в жидкости, уже тронула седина. Весь вид его показался мне смутно знаком, но я не понял чем.

— Ну как тебе? — осве́домился афроякут.

Я, честно говоря, онемел от увиденного.

— Когда-то здесь делали исключительно меня, — продолжил собеседник. — В те благословенные времена, я только пришёл сюда… — он говорил весело и вдруг осёкся, — то есть меня сюда запульнули, но неважно, — снова заулыбался он. — Так вот в те чудесные времена тут изготавливали только меня. А ныне, а ныне здесь развёрнута целая фабрика попаданцев.

Причём генетически все они только ты. Даже этот вот в меру упитанный мужчинка в полном расцвете лет, тоже ты, только ему теломеры, немного, сточили. Это даже смешно. Представляешь, изменённые всерьёз думают, что могут управлять нашей техникой. Тухлячки, у которых скверна под ноги течёт, на полном серьёзе вознамерились использовать созданное настоящей наукой, какая ирония… — он расхохотался. —

Ну да пусть с ними! Так даже веселее. Меня теперь производят в другом месте.

— Впечатляет, — протянул я. Голос мой по-прежнему скрипел, но стал намного, так сказать, пластичнее. — А ты сам-то кто такой и как мне тебя называть.

— Спасибо за вопрос, — с видом лектора произнёс афроякут. — Я нечеловек, самый настоящий.

— Чего? — не понял я.

Мой собеседник вздохнул, посмотрел на свои ногти, снова вздохнул и заговорил:

— У нас есть немного времени, поэтому я, пожалуй, поведаю тебе одну презанимательнейшую историю.

Давным-давно в далёкой галактике, хотя я вру, это было здесь, только не здесь. Так вот там жили люди. Они так преисполнились в познании своём, что подумали, будто бы поняли, как устроен мир на самом деле.

Только тщеславиться этим долго у них не получилось, — афроякут явно собирался продолжать, но осёкся, видимо решив, что время дорого. — Скажи если запереть в ящик, например, крота и поставить его жизнь в зависимость от распада атомного ядра то, что станет с животинкой?

— Пока ящик закрыт он и жив и мёртв одновременно, но подняв крышку, мы зафиксируем его в одном из состояний, — ответил я на автомате.

Афроякут расхохотался.

— Вот это я понимаю! Без всякой тебе магической реальности, без единой фантазий… Слушай, а с каким звуком падает дерево в лесу, когда рядом никого нет?

— Этот звук непознаваем. То каков будет звук падения зависит от наблюдателя, от того, как он способен его воспринять. Если никто не подглядывает за деревом, то звук, коли он вообще есть, таков каким наблюдатель не в состоянии его помыслить.

— Вот это да! — собеседник захлопал в ладоши руками. — А есть ли мир, там, где нет никакого наблюдателя?

— Я не знаю, но думаю, что да.

— Похвально, похвально! А-а-ах да. Мир меняется в зависимости от наблюдателя. Те люди захотели увидеть вселенную неискажённой. Они много потрудились.

На этом пути наломали немало дров, и познали множество тяжёлых истин, но, в конце концов, смогли выдрать из человека эту его способность. Право влиять на мир, они отняли его у меня… — лицо афроякута перекосилось. В голосе звучала самая настоящая горечь. — Так на свет родился нечеловек. — Он вскочил и расставил руки в церемонной позе. — Потом меня забросили в это прекрасный мир. Я должен был осмотрелся и рассказать всем про то, что здесь творится. А ещё со мной приехала целая куча скарба.

— Невесело как-то, — протянул я. — выходит мы с тобой собратья по несчастью.

— Нет, нет, нет Юрец-огурец! Не ровняй себя со мной! — наклонившись он помахал пальцем у меня перед лицом. — Ты здесь чинишь то, что поломал, а я тут по собственной воле, — он прошёлся по комнате, пританцовывая, а потом снова заговорил, — Попав сюда первым делом, я увидел каков мир, когда нас нет.

Знаешь, это было необычно — понять, что мы и правду гости, и в основном досаждаем настоящим обитателям. Без нас здесь живётся намного лучше. Самое интересное, они отсюда никуда не деваются. Знаешь, каков для них ответ на вопрос о кроте в ящике?

— Ну и… — спросил я, — не тяни.

— Для них крот это непрерывная череда состояний между жизнью и смертью, и они могут выхватить из этой карусели нужное.

— Не понял… — протянул я.

— И не поймёшь. Вы фиксируете состояние объектов, побуждая всё, делиться надвое, — говоря это нечеловек размахивал вытянутыми указательными пальцами из стороны в сторону. — Есть только слон и не слон. Всем, кто не слон, хоботом по кумполу и весь разговор.

Для нас же всё в мире в какой-то мере слон, а каждый слон в какой-то мере мы сами. Вы можете быть тут, а можете там, — он указал пальцем вверх. — А мы всегда в какой-то мере здесь, и эта мера никогда нас не отпустит.

«Вот никогда не любил теорию нестрогих множеств…» — подумал я, а сам проскрипел:

— Ладно, проехали. Расскажи, как изготавливают доппельгангеров. Я понимаю, тело делают из стволовых клеток, это сложно, но исполнимо, а душу-то они откуда берут?

— А вот это интереснее… Юрец-молодец! — почти пропел он. — Ты дал своей рыси кусочек себя, она теперь в некоей мере ты. Этот осколок вырос, впитав её естество и, конечно же, естества поглощённых ею. Теперь появилась почти настоящая душа, только местная.

Она всегда немного здесь, — снова пропел он. — Умники нащипали таких кусочков, когда вы устроили светопреставление. Мне бы вот даже в голову не пришло такое творить, но… На то вы и людики, вам подавай крайние варианты.