Демидова погрустнела и тут же поинтересовалась, тем: не знаю ли я хорошего специалиста. А я как раз о таком слышал. Угадайте, кто это. Он ещё и возьмёт с неё со скидкой.
Тем, сколько попросят с меня, Таня, естественно, поинтересоваться забыла. Да ну и пусть с ней. Мне, честно говоря, было для однокурсницы не жалко. Таня итак вертелась, как уж на сковородке, воспитывая сестру.
Грыша получил наследное дворянство и Георгиевский крест из рук всё той же цесаревны. Влад стал счастливым обладателем ордена Александра Невского и духовным чадом отца Теофила, о чём раньше и мечтать не мог. Даже Тимирязева и та получила какой-то знак отличия и право посещать особенно пышные балы.
И только мы с Громовым выслушали устную благодарность Василия Ардалионовича. Хорошо ещё не разжаловали за то, что гражданскую втравил. Ладно, нам не привыкать, чего тут скажешь: «без права на славу, во славу державы!».
Впрочем, чего они могли мне дать — ещё одно звание? Ну и проку с него! При моих заработках два золотых рубля в месяц — это копейки. Про желание цесаревна пока что размышляла.
Впрочем, Серёга так звали доппельгангера, не расстроился, своё имя он вспомнил, съев кусок ядра Каратаева. Его теперь под присмотром эльфов гоняли на работу, так что клон не скучал. К тому же я приволок ему книги, и он, к моему удивлению, увлечённо принялся читать учебники физики, будто это боярка какая-нибудь.
Громов предлагал в качестве празднования пойти к ним в гости остограмиться, но я отказался, па́мятуя о своей болезненной страсти к бутылке в прошлом. Я же попытался уговорить пирата-ректора освободить меня от музыкального вечера, но тот погрустнел и сказал, что не всё ещё пока в его власти. В общем, как-то так.
* * *
Как за чёрный Ерек, как за грозный Терек,
ехали казаки сорок тысяч лошадей,
и покрылось поле, и покрылся берег
сотнями постреляных, порубаных людей…
Протянул я конец строчки.
— Это тоже не подойдёт, — уронила голову на руки Демидова.
— Ну что не так-то? У меня теперь голос нормальный, я вон слоги тяну, — возмутился я.
— Да лучше б как раньше пел, только бы репертуар подходящий, — всплеснула руками однокурсница. — Вот что это за песня для музыкального вечера, — она закопалась в свои бумаги и прочитала. — 'Я знаю меня ты не ждёшь, и писем моих не читаешь, встречать ты меня не придёшь, а если придёшь, не узнаешь! — Демидова декламировала это с фальшиво-трагичной интонацией.
Тут Тимирязева, сидевшая в паре стульев от неё, всхлипнула и громогласно высморкалась в огромный носовой платок.
— Такая песня трогательная… — сквозь слёзы произнесла она, — прямо за душу берёт! А ещё раз можешь? И ту про Владимирский централ, тоже…
— Нет уж, дудки, — не выдержала Лисица, разместившаяся с другой стороны стола. — Ты вообще что-нибудь НЕ из тюремных песен знаешь?
— Ну, можно вот это…
Я чуть приладился и запел:
Тёплое место, но улицы ждут
отпечатков наших ног,
звёздная пыль на сапогах…
Вот люблю классику. Мы под эту песню в армии маршировали. Помню, идём мы, значит, строем…
— Нет, нет и нет! — возмущённо прервала меня Лисица. — Другое!
— Ладно…
Я взял пару аккордов и начал в маршевой интонацией:
Удары сердца твердят мне, что я не убит.
Сквозь обожжённые веки я вижу рассвет.
Я поднимаю глаза, надо мною стоит
безликий ужас, которому имени нет…
А что мы же тут вроде как в фэнтези. Самая, что ни наесть подходящая песня.
— Вот это вообще без вариантов, — устало сказала Демидова.
— Слухай, а мени запыши, — прогудел Грыша, — пробираить, и ту про ворона, тоже ничехо. О, а давай я чоль спою…
Он набрал полные лёгкие воздуха и затянул:
Едзе, едзе, едзе лыцарь сбройний повертает…
Я принялся аккомпанировать ему на гитаре, благо песню эту я знал хорошо. Не классика, но тоже, в общем, ничего. Правда, она без волынки так себе звучит, но всё равно.
— Стоп, — возопила Демидова, но перекричать лужёную глотку дембеля она не могла.
За гхорамы лыцарь, лыцарь сбройний…
Тянули мы вдвоём.
— Я бы мог спеть, — начал Кыльяр, когда Грыша замолчал, переводя дух, — но надо, чтобы кто-то бил в бубен.
— У бубен, это мы можем, — авторитетно заявил Грыша.
— Ну а о любви, неужели нет ничего о любви, ну чтобы все знали…
Ну, вы сами напросились… Я вас за язык не тянул. Поудобнее, перехватил гитару и заиграл, в этот раз пускай слушают, что я буду петь:
…пьяный врач мне сказал, тебя больше нет,
пожарный выдал мне справку, что дом твой сгорел…
В этот раз мне дали доиграть. Повисла пауза, и Демидова спросила:
— Слушай Репей, а тебе вообще часто по голове бьют?
— Давайте я спою, — вдруг сказал Влад.
Он набрал полные лёгкие воздуха и запел мощным и чистым голосом, каким поют песнопения в храмах:
Господи помилуй, Господи прости-и.
Помоги мне Господи, крест свой донести-и,
я так слаб душою, телом также слаб
и страстей грехо-овных я презренный раб…
— Да вы издеваетесь, — вскочила Лисица. — И кто такое поёт на музыкальном вечере. Туда же одни девочки ходят.
— Ну и пойте сами, — возмутился я. — Кто же в твёрдом уме и чистой памяти пойдёт меня слушать. Я же каторжник.
— А я всё равно считаю, что та про куклу колдуна лучше всего подходит, — пожал плечами Влад. — И звучит красиво, смысл то что надо.
— После всего, что было, я уже и на неё согласна, — мрачно произнесла Демидова.
— Слушайте, Татьяна Николаевна, может я просто не приду, — внёс предложение я, — Вообще-то, глупо устраивать музыкальный вечер с утра. Я же в тот раз, как из пещеры вылез, чудом не помер. Да и вообще в музыкальном клубе только я один и состою. Ну не придёт меня послушать никто и ладно.
— Сколько можно повторять, — всплеснула руками Лисица, — ты в нашей группе, провал будет не твой, а наш общий. Мы и так на пятое место съехали.
— Ладно, пойте что хотите, — сдалась Демидова, — только афиш не вешайте.
— И дверь заприте, чтобы кто-нибудь случайно не забрёл… — добавила Лисица.
— А я приду, послушаю, — сказала уже успокоившаяся Тимирязева, — ту про Владимирский централ…
* * *
В общем, так и поступили. Афиш мы не вешали, а дверь дома убийцы заперли. Местечко это вновь привлекло внимание студентов после того, как в газетах написали, что там устроили вход в гнездо изменённых.
Кстати, тяжёлая атмосфера, раньше мучившая здесь всех, пропала и теперь это была просто старая и пыльная общага. Название же её ныне однозначно связывали со мной и даже регулярно звали Домом мясника.
Так вот, пришли я, Грыша, Влад, Кыльяр и, конечно же, его ближайший друг — олень Уолан. Понятно дело, что играть никто и ничего не собирался. Собственно в музыкальном клубе состоял только я, как и в поэтическом, а потому остальным вообще напрягаться было незачем.
На самом деле по формальному признаку каждый здесь был занят внеучебной деятельностью, например, Грыша, таскал имущество немагических артефакторов, Влад пел в церковном хоре, а Кыльяр состоял в клубе животноводов. В него, правда, входили одни девчонки, устраивавшие посиделки с чаем и сладостями, потому сам оленевод там не бывал ещё ни разу.
Короче, мы удобно расселись на сцене и откупорили бутылку сбитня, которого Грыша достал аж целый ящик, когда в дверь требовательно постучали. При этом зал-то наш находился в середине коридора, и услышали стук мы не сразу.
Собственно, в этот момент кто-то изо всех сил молотил в створку ногой. Я недовольно пошёл и отпер дверь. За ней обнаружились Громов, Шереметьева и почему-то Лилия Полежаева. Рядом с ними виновато мялась Лисица Ларина. Но лдано бы только это. Сзади них состояла толпа, человек в сто не меньше, и вид все они имели предвкушающий.
