— Живое? — спросил я.

— Ведёт себя как живое, — Петрович пожевал губами. — Названия не дам, Михаил Алексеевич. Я такого не видел и врать не стану. Вижу, что оно есть, вижу, что оно ест. У всех девяти одинаковое.

— А барс?

— У барса тоже, — он кивнул на листок. — В разы меньше, но то же.

Я посмотрел через плечо назад, туда, где у восьмой переноски спал на полу Пуховик, вздрагивая лапами.

Звонивший во вторник сказал, что они держатся на том, что им даёт он. Я тогда подумал про стимулятор, без которого у зверей начнётся ломка. Теперь складывалось по-другому. В крови у них жило то, что питалось их Ядром. Пока им что-то давали, это что-то гнало Ядро в одном ритме для всех и держало его высоко. Тогда этой твари хватало еды, а Ядру хватало сил. Ночью мы сняли с них чужой ритм. Подпитки больше не было, а тварь в крови осталась и взялась за то, что ей оставили: за их собственное Ядро, понемногу, с краёв.

— Без подпитки оно ест Ядро, — сказал я. — Им давали что-то, на чём оно сидело сытым. Мы сняли ритм, и оно взялось за них самих.

Денисов снял очки и долго держал их в руке, не протирая.

— Поэтому частоты садятся, — тихо сказал он. — Плавно. У всех.

Петрович забрал у меня листок, сложил его пополам и посмотрел через порог на Пуховика.

— А барс-то откуда это взял? — спросил он. — Его ж никто ничем не кормил. Передаётся оно, что ли?

— Барс полночи пролежал рядом с ними, — сказал я. — Прижимался боком к решёткам. Передаётся, Петрович.

В двенадцать, когда Смолина закрыла приём на перерыв, я собрал всех в коридоре между старым крылом и новым. Я ввёл Смолину в курс дела ещё в начале двенадцатого, между спаниелем с отитом и котом на прививку. Она все выслушала, не задав ни одного вопроса.

— Старый стационар закрываем, — сказал я. — Девятеро остаются там, и туда без дела больше никто не ходит. У них в крови сидит дрянь, Петрович видел её в пробирках, и она передаётся: барс полночи лежал у решёток, теперь она и у него. Говорящие переезжают в новое крыло, в послеоперационную. Сегодня, сейчас, до конца перерыва.

— Протестую, — немедленно проскрипел Феликс с дверного косяка, куда он пересел из аппаратной. — Комендант объекта не может покинуть объект. Это дезертирство. Это оставление позиции перед лицом…

— Это передислокация, — перебил я. — Приказом. Записывай.

Феликс замолчал и подумал.

— Передислокация, — повторил он, пробуя слово, и встопорщил перья на загривке, уже без возмущения. — Приказом начальника объекта. Записываю. Требую жердь не ниже прежней. Комендант не может нести службу ниже уровня глаз противника.

— Какого противника? — спросил Саня. — В послеоперационной-то?

— Любого, — отрезал Феликс. — Противник не предупреждает.

— А Пуховик? — Ксюша перевела взгляд с меня на барса, сидевшего у двери старого стационара. — Михаил Алексеевич, Пуховик же с нами? Он же наш, он же не из отлова…

— Пуховик остаётся с ними, — сказал я. — У него это тоже в крови, Ксюша. Меньше, но в крови.

— А ходить к нему можно? — Ксюша прижала обе руки к груди. — Я в перчатках, Михаил Алексеевич, я аккуратно, я только покормить и посидеть, чтоб он там не один…

— Нельзя, Ксюша. Пока Петрович не сказал, что это такое, к ним ходит один человек, и это Кирилл. Пуховик там не один, у него там девять соседей.

Ксюша закрыла рот и кивнула.

Пуховик поднялся, толкнул носом приоткрытую дверь стационара и ушёл внутрь. В открытую дверь я видел, как он прошёл вдоль ряда переносок и лёг на кафель, прижавшись боком к пятой, к Тимохе, тем же движением, что и ночью.

Переезд занял весь перерыв. Саня притащил из подсобки запасную жердь и понёс её в новое крыло, а Феликс летел за ним следом, на расстоянии вытянутой руки, указывая, где не задевать о косяки. В послеоперационной он заставил Саню трижды ее перевешивать, каждый раз на ладонь выше, пока не сел и не убедился, что видит из-под потолка дверь в коридор.

Нюша шла сама, переваливаясь, рядом с Ксюшей, и на пороге нового крыла остановилась.

— А мы туда насовсем? — спросила она, задрав морду к Ксюше. — Мы вернёмся?

— Вернётесь, — ответил за Ксюшу я. — Когда Петрович скажет, что в старом стационаре чисто. Тогда вернётесь.

— Хорошо, — подумав, сказала Нюша. — Тогда я не буду брать краски. Они там подождут.

Ксюша последней сняла с крючков у окна гамак Паскаля. Хамелеона в стационаре к этому времени никто не видел уже минут десять, и Ксюша, сворачивая гамак, вслух забеспокоилась, куда он делся. Свёрнутый гамак у неё в руках оказался тяжелее, чем она ждала. Охнув, Ксюша уронила его себе на колено и поймала у самого пола.

Из полосатой ткани проступил хвост, а за ним и весь Паскаль, полосатый в тон гамаку, сине-зелёный, с белыми пятнами на боках, которые за утро так и не сошли.

— Аккуратнее, — с достоинством сказал он. — Тут ценный груз. Я переезжаю вместе с имуществом. Так положено.

— Ты мог дойти сам, — сказала Ксюша, прижимая гамак к груди и не думая его отпускать.

— Мог, — согласился Паскаль. — Но я ночь работал. Повышенной опасности. А эклера мне не дают.

Я сам понёс Юрку в переноске. Перед тем как я её поднял, он вытянул шею к решётке.

— Докладываю готовность к передислокации, доктор, — сказал он громко и правильно. — Пункт первый: переноска закрыта. Пункт второй: доклад при вас, в кармане. Пункт третий: крыло болит, но я им не пользуюсь. Готов.

— Принято, — сказал я. — Не качайся, понесу ровно.

Любовь Степановна в переезде не участвовала. Она ушла к стойке звонить поставщику. Пока мы носили гамаки и жерди, я слышал из приёмной её голос: «Та мне не надо через неделю, мне надо сегодня. Стабилизатор и мембраны. Мембраны к браслету, той же серии. Шо значит нет на складе? А вы поищите».

Когда последних устроили в послеоперационной, я собрал людей обратно в коридоре.

— Дальше так, — сказал я. — Кирилл, ты при девятерых и при барсе. Уколы, эфирограф каждые два часа, столбик. Екатерина Андреевна, приём на вас, до вечера, сколько придёт. Мы с Саней и Ксюшей садимся за фонд. Кто они, где сидят, кто у них ездит на белом фургоне и кто звонит мне на рабочий номер. Любовь Степановна стабилизатор уже добывает, сами слышали.

Смолина стояла у стены, сложив руки на груди. Она посмотрела на Денисова. Денисов стоял рядом с ней, опустив голову и держа в руке свой листок. Руки у него, если присмотреться, ещё мелко дрожали после ночи.

— Приём возьмёт Кирилл, — сказала она. — А со зверями посижу я.

Все обернулись к ней. Смолина не изменилась в лице.

— Кирилл сутки на ногах, — продолжила она тем же голосом, каким объясняла про капли для ушей. — Я видела, как он утром брал кровь. Руки у него дрожат, а там вены у стариков в нитку. Я выспалась, руки у меня не дрожат. Уколы я ставлю лучше, у меня руки не дрожат. Людям это не передаётся, Михаил Алексеевич, у людей Ядра нет, ему на нас жить не на чем. Так что риска для меня никакого.

Она помолчала и добавила тише, глядя на дверь старого стационара:

— И мне с ними будет спокойнее, чем на приёме. На приёме я сейчас всё равно буду думать о них.

Денисов поднял голову и долго смотрел на неё. Она выдержала этот взгляд, не отводя глаз.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо, Екатерина Андреевна. Вот столбик. Последняя запись в одиннадцать сорок, у Графа тридцать пять.

Смолина взяла у него листок, сложила его вдвое и убрала в карман халата. Потом она надела перчатки, вынув их из того же кармана, вошла в старый стационар и закрыла за собой дверь.

Приём кончился в семь. В ординаторской нового крыла горел верхний свет, раздвижной стол Саня разложил на полную длину, и на столе лежало всё, что у нас было.

С одного края я положил Юркин доклад на листках из блокнота, с синим отпечатком лапы внизу второй страницы, и Ксюшину распечатку с сайта фонда «Вторая жизнь». В углу распечатки был фиолетовый круг с головой змеи и подпись: «Мы забираем тех, за кем никто не пришёл». С другого края лежали листок Петровича с карандашными пометками и лист Денисова, переписанный набело: оригинал унесла в старый стационар Смолина.