Палец полковника ткнул в крошечный кварцевый резонатор, упрятанный между мощными лампами стабилизатора напряжения.

— Лампы греются как сумасшедшие. На высоте двадцати тысяч метров, где летел Пауэрс, температура за бортом минус пятьдесят, а внутри блока — плюс семьдесят. Американский алгоритм безупречен на бумаге, но при нагреве контура емкость конденсаторов плывет! Они не смогли компенсировать тепловой дрейф фазы. Генератор выдает не случайные числа. Он выдает числа с постоянной погрешностью, привязанной к температуре блока!

В лаборатории повисла звенящая, мертвая тишина. Было слышно только, как мерно гудит вентилятор ЭВМ в соседней комнате.

— Парни, за работу! — рявкнул Смирнов, и в его голосе звякнула жесткая полковничья сталь. — Пересчитываем матрицу ключа. Вводим в систему «Стрелы» температурный коэффициент как константу затухания. Сдвиг фазы на ноль-ноль-двенадцать тысячных! Живо!

Лаборанты взлетели со своих мест так, словно их ударило током. Полетела рваная перфолента, застучали клавиши ввода данных. Через десять минут ЭВМ «Стрела» вдруг перестала монотонно щелкать. Она замерла на секунду, а затем выплюнула длинный, чистый лист бумаги, заполненный строгими, упорядоченными рядами цифр и букв латинского алфавита. Это был не шум. Это был чистый текст.

Старший лаборант дрожащими руками подхватил лист, пробежал глазами по строчкам и медленно опустился на стул, побелев как мел.

— Сергей Григорьевич… Это координаты авиабазы Элмендорф на Аляске. И график дежурства их стратегических бомбардировщиков B-47 на завтрашний день. В реальном времени.

Смирнов медленно выдохнул, чувствуя, как с плеч свалилась колоссальная, свинцовая тяжесть. Он подошел к раковине в углу, открыл кран и долго, с наслаждением умывал лицо ледяной московской водой. Затем вытерся жестким казенным полотенцем, подошел к телефону правительственной связи и уверенно снял трубку. До Нового года оставалось еще несколько месяцев, но полковник Смирнов знал, что свою главную победу в этом тысяча девятьсот шестьдесят втором году он уже одержал.

Шифр американского «Кольца» был взломан. Теперь империя Берии видела небо над планетой насквозь.

Кабинет Председателя Правительства СССР в Кремле в этот вечер напоминал командный пункт накануне генерального наступления. Под тяжелыми зелеными сукнами массивного Т-образного стола скрывались карты стратегического планирования, но сейчас на нем стояло другое железо.

В центре стола, опутанный кабелями питания, ровно гудел собранный в лаборатории МГБ опытный образец дешифратора «Свердловск-1» — угловатый прибор в сером крашеном корпусе с тумблерами и круглым экраном электронно-лучевой трубки. Чуть поодаль, на специальной подставке, стоял массивный динамик дальней радиосвязи.

У стены, вытянувшись в струну, замерли высшие чины Министерства обороны и Главного разведывательного управления — маршалы и авиационные генералы в парадных мундирах, увешанных орденскими колодками. Все они с плохо скрываемым недоверием косились на 34-летнего полковника МГБ Сергея Смирнова. Сергей стоял у прибора в своем строгом кителе. На его лбу залегла глубокая складка, но руки, лежавшие на панели управления, были абсолютно спокойны.

Лаврентий Павлович Берия медленно прошелся вдоль стола. Шаг Председателя Правительства был тихим, почти бесшумным. Он остановился напротив Смирнова, поправил пальцем пенсне и бросил тяжелый, испытующий взгляд на прибор.

— Итак, товарищ Смирнов, — негромко, с едва заметным кавказским акцентом произнес Берия. — Вы утверждаете, что эти полсотни радиоламп и пара плат способны ослепить Пентагон? Генералы из ГРУ говорят мне, что американское «Кольцо» вскрыть невозможно. Что вы нам продемонстрируете?

— Точность инженерного расчета, Лаврентий Павлович, — спокойно ответил Сергей, глядя прямо в глаза Председателю. — В данный момент над Беринговым проливом совершает плановый полет американский стратегический разведчик RB-47. Он идет на высоте тринадцати тысяч метров и передает зашифрованные телеметрические данные на базу Элмендорф на Аляске. Американцы уверены, что мы слышим лишь пустой цифровой шум.

Смирнов сделал шаг вперед и щелкнул тяжелым тумблером. Дешифратор отозвался высоким, чистым электронным писком. Зеленая точка на экране побежала, вырисовывая рваную линию сигнала.

— Включаю температурную компенсацию фазового дрейфа, — негромко прокомментировал Сергей, плавно поворачивая верньер точной настройки.

В динамике связи сначала стоял сплошной, грязный рев американских глушилок — тот самый белый шум, от которого у военных радистов неделями болела голова. Генералы у стены напряженно переглянулись, один из маршалов скептически хмыкнул.

Но через секунду Смирнов резко довернул ручку до упора.

Рев мгновенно отсекся, словно отрезанный ножом. Из динамика, сквозь легкий треск статики Тихого океана, раздался абсолютно чистый, отчетливый голос американского пилота-оператора, говорившего на лаконичном военном английском:

— «Polar One to Elmendorf. Heading two-seven-zero. Fuel state normal. All reconnaissance systems active. No radar tracking detected from the Soviet side. Over». («Полярный-1 — Элмендорфу. Курс 270. Остаток топлива в норме. Все системы разведки активны. Со стороны Советов радиолокационное слежение не обнаружено. Прием».)

В огромном кремлевском кабинете повисла такая оглушительная тишина, что было слышно, как тикают старинные напольные часы у двери. Маршал авиации, стоявший ближе всех, подался вперед, его лицо медленно наливалось пунцовой краской, а пальцы судорожно вцепились в портупею. Главный разведчик ГРУ потрясенно выронил карандаш, который с сухим стуком покатился по паркету.

Они, боевые генералы, прошедшие войну, в эту секунду поняли: этот молодой инженер под фальшивым флотским прошлым только что перевернул всю мировую геополитику. Американский самолет летел в полной уверенности, что он невидим и не слышим, а его полет документировался в Москве с точностью до секунды.

Смирнов спокойно выключил тумблер. Динамик замолчал. Сергей повернулся к Берии.

Лаврентий Павлович молчал около минуты. Он медленно подошел к окну, за которым в октябрьской сырости горели рубиновые звезды Кремля, затем повернулся обратно. На его губах играла та самая, едва заметная, жесткая ухмылка прагматика, который получил в руки абсолютное оружие.

— Хорошо, — тихо, но так, что услышал каждый генерал у стены, сказал Берия. Он перевел взгляд на замерших маршалов. — Ну что, товарищи военные? Оказывается, правы были инженеры, а не ваши аналитики. Полковник Смирнов доказал, что американская сталь плавится от обычной разницы температур.

Берия подошел к Сергею и крепко, по-мужски пожал его сухую, мозолистую руку инженера.

— Спасибо за службу, Сергей Григорьевич. Вы и ваши ребята сделали больше, чем три танковых корпуса. Документы на Государственную премию СССР и орден Ленина будут у меня на столе завтра утром. Отдыхайте. Вы нам очень нужны живым и здоровым.

Когда полковник Смирнов через полчаса выходил из Спасских ворот Кремля, на Кутузовский проспект уже ложился первый мягкий октябрьский снег. Его служебная «Чайка» ждала у тротуара. Сергей сел на заднее сиденье, откинулся на мягкую спинку и впервые за последние три месяца глубоко, свободно выдохнул.

Январь 1963 года выдался в Москве морозным и снежным. Для полковника Сергея Смирнова этот год начался с редкого, почти забытого чувства — облегчения. Закрытым указом за выполнение очередного особо сложного задания (внедрение и постановку на боевое дежурство полков Р-16 в сибирской тайге, окончательно закрепивших ракетно-ядерный паритет) Берия лично вручил ему второй орден Ленина. Теперь, когда государственная машина работала как часы, полковник впервые за три года получил законные несколько дней отдыха.

Смирнов шел к Малой арене стадиона «Динамо», запахнув полы тяжелого гражданского пальто с каракулевым воротником. На нем не было парадного мундира, а ордена покоились дома в бархатных футлярах, но выправку чекиста высшей категории скрыть было невозможно. Проходя мимо патрулей МГБ, охранявших спортивный комплекс ведомственного общества, он лишь слегка кивал — его знали в лицо.