Братья остались одни. Сергей разлил по рюмкам темный, ароматный немецкий ликер, который приберег специально для этого вечера. Александр, покрутив в массивных, привыкших к тяжелому металлу пальцах маленькую рюмку, уважительно крякнул и пригубил.

— Ну и штука, Серёжа. Сладкая, а внутри — огонь. В нашей МТС такого не нальют, — Александр улыбнулся, хитро прищурившись. — Рассказывай, давай. А то всё «командировка» да «командировка». Какая она, Германия эта?

Сергей Григорьевич затянулся папиросой «Казбек», пустил тонкую струйку дыма к потолку. Взгляд его, обычно собранный и цепкий, на мгновение стал задумчивым.

— Разная она, Саш. Разрушено еще много после войны, прямо как у нас, но восстанавливают они всё с какой-то немецкой въедливостью. До кирпичика. Люди... тихие. Вежливые, до жути, аж непривычно. Смотрят аккуратно, лишнего не скажут. Но порядок у них, конечно, идеальный. Зайдешь в магазин — чистота, инструмент лежит один к одному, винтик к винтику. Я как на их мастерские глянул, сразу о тебе подумал. Тебе бы их станки в МТС — ты бы весь район озолотил.

Александр оживился, подался вперед, опершись крепкими локтями о крахмальную скатерть.

— Станки, говоришь? Да уж, нам бы рем базу обновить. В эту уборку из комбайнов последнее выжимали. Коленвалы летели, мужики сутками в мазуте. А инструмент? Кувалда да такая-то матерь. Ладно, бог с ними, со станками. А жили-то вы там как? Что за сувениры ты привез?

— Жили в особняке, снабжение по первому разряду, — Сергей усмехнулся, но развивать тему службы не стал — профессия обязывала держать язык за зубами даже с родным братом. — А сувениры — так, мелочь. Ножик вот перочинный тебе взял, солянгенской стали. Там лезвий штук десять, и открывашка, и шило — Галинке — куклу заводную, она ногами перебирает и головой крутит, как живая. У нас таких пока не делают.

Сергей затушил папиросу в хрустальной пепельнице и кивнул на приоткрытый сервант, где на полке, рядом с хрусталем, лежала большая морская ракушка, отливающая розовым перламутром.

— Зато после этой Германии, Сашка, я в Сочи душой отмяк. Всё-таки наше море — это наше море. Воздух — дышать не надышаться. Кипарисы, магнолии цветут, жарища в августе стояла страшная. Поехали в санаторий Дзержинского — дворец, ей-богу! Из мрамора всё. Полина сначала стеснялась, платье лучшее каждый день надевала, а потом ничего, привыкла. Колька из воды не вылезал, дельфинов с пирса караулил.

— А море-то, оно какое? — тихо, с какой-то детской надеждой спросил Александр. Он за всю жизнь дальше областного центра не выезжал, не считая фронта, и южные дали казались ему сказкой. — Синее прямо?

— Синее, Саш. И теплое, как парное молоко. Идешь вечером по набережной, оркестр играет, волна шумит... Я ведь там впервые за пять лет про работу забыл. Телефон не звонит, рапорты писать не надо. Купил Полине там бусы из ракушек, а себе портсигар самшитовый — завтра в сумку тебе положу. Ты куришь много, пусть хоть на работе Сочи напоминает.

Александр покрутил в руках пустую рюмку, посмотрел на брата с гордостью и легкой, доброй завистью.

— Рад я за тебя, Серёга. Заслужил ты этот отдых. Да и Полина твоя — золотая баба. Ладно, давай по последней — и спать. Завтра еще по вашим магазинам пробежаться надо, хотя ты нас и так, кажется, на год вперед отоварил.

Братья тихо чокнулись. За окном на Кутузовском проспекте редко шумели машины, Москва засыпала, а в маленькой кухне двое мужчин — один из секретных кабинетов Лубянки, другой из пыльных полей МТС — сидели плечом к плечу, и никакие расстояния не могли нарушить эту кровную, крепкую связь.

Утро следующего дня превратилось в настоящую спецоперацию по сборам. Несмотря на то, что Александр с женой порывались побегать по московским магазинам и купить гостинцев детям, Сергей Григорьевич только решительно махнул рукой. Офицер КГБ, имевший доступ к закрытой базе снабжения, подготовился на славу.

В прихожей выросла огромная гора коробок и узлов. Чекистский паек лег на деревенские аппетиты «вагоном и маленькой тележкой»:

Несколько палок дефицитной сухой колбасы и шматы прессованного балыка

Банки со сгущенным молоком и элитный индийский чай со слоном

Большие коробки конфет «Мишка косолапый» для оставшихся дома племянников

А сверху Сергей бережно водрузил завернутые в плотную бумагу сувениры. Из Сочи Александру достался роскошный деревянный портсигар с выжженной надписью «Привет с Кавказа», Татьяне — перламутровое ожерелье из ракушек, а для детей передали настоящие заграничные сокровища из Германии: невиданную заводную куклу для старшей Галинки, и игрушку для младшего

Когда Александр попытался робко отказаться, майор Смирнов отрезал по-военному: «Не спорь, Сашка. Вы там, на уборке спины не разгибали, дай хоть племянников порадовать».

Прощание на вокзале было быстрым, но теплым. Проводница вагона лишь удивленно покачала головой, помогая Александру затаскивать тяжеленные сумки. Поезд тронулся, увозя гостей обратно, в их привычные будни, но этот один яркий ноябрьский день в Москве они будут вспоминать еще очень долго.

Деревенский дом встретил Александра и Татьяну привычным запахом печного дыма, сухих трав и остывшего за два дня уюта. На улице уже густели ноябрьские сумерки, а в большой комнате, жарко натопленной бабкой к приезду родителей, горела простая подвесная лампа.

Тяжелые, туго набитые брезентовые сумки с грохотом опустились на широкий деревянный пол. Двенадцатилетняя Галинка и трехлетний Сережа, до этого смирно сидевшие на печи, кубарем скатились вниз. Галинка, уже взрослая помощница с заплетенной в тугую косу русой шевелюрой, старалась держаться чинно, но глаза её горели любопытством. Маленький Сережка в байковой рубахе просто прыгал вокруг отца, хватая его за полы ватника.

— Ну, заждались, кулинары? — добродушно загудел Александр, снимая шапку и утирая усы. — Мать, открывай закрома, а то у меня отцовский хребет чуть в вагоне не лопнул, пока эту Москву вез.

Татьяна, раскрасневшаяся с мороза, присела на корточки перед сумками и развязала тугую бечеву. Первым делом на свет божий появились продукты с закрытой московской базы. Когда на стол легли плотные, пахнущие чесноком и специями палки сухой колбасы, завернутые в пергамент шматы сочинского балыка и жестяные банки со сгущенкой с яркими синими этикетками, Галинка удивленно ахнула. О таких деликатесах в их сельпо даже не слышали. Сережка тут же вцепился в большую коробку конфет «Мишка косолапый», на которой три бурых медведя резвились в сосновом бору.

— Это вам от дяди Сережи из Москвы гостинец, — ласково сказала Татьяна, погладив сынишку по вихрастой голове. — По одной в день есть будете, зубы поберегите.

Но главное волшебство началось, когда Александр достал свертки в плотной бумаге.

— Это тебе, дочка, — отец протянул Галинке продолговатую коробку.

Девочка аккуратно, боясь порвать, развернула бумагу и замерла. Внутри лежала невиданная немецкая кукла — с фарфоровым личиком, огромными закрывающимися глазами и в пышном заграничном платье. Александр завел ключиком скрытый механизм на спине куклы и поставил её на стол. Кукла медленно, чинно переставляя ножки и покачивая головой, пошла по скатерти.

— Ой, мамочка… — прошептала Галинка, прижав руки к груди. Она смотрела на игрушку как на чудо, боясь даже прикоснуться к такой неземной красоте. Вся её двенадцатилетняя серьезность мигом испарилась, уступив место чистейшему девичьему восторгу.

Для маленького Сережки дядя Сережа передал из Германии настоящий заграничный перочинный нож. Конечно, трехлетнему ребенку такое оружие в руки не дали — Александр сразу забрал его себе «на вырост» сыну, но сначала продемонстрировал семье. Будучи старшим механиком МТС, Александр открывал лезвие за лезвием с профессиональным прищуром. Он попробовал сталь пальцем, пощелкал пружиной и с уважением покачал головой:

— Ну и работа… Золинген, чистая порода. Лезвие — бритва, шило, открывашка, пилка. Да такой нож, Галя, у нас в районе ни за какие деньги не сыщешь. Вырастет парень — настоящим мастером будет с таким инструментом.