Веки сами собой слипались, сколько Злата ни старалась держать их открытыми, рассматривая его лицо и руки. Только она погрузилась в дремоту, как в уши ворвался железный звон. В спаленке было темно, Кощей ушел.
— Всего несколько дней! — загремел князев голос внизу. — Мне надо съездить туда самому, все проверить.
— Ну так и забирай свою болезную, и катись хоть на седмицу, — гремела в ответ Верба. — Мне-то что?
— Она еще слаба.
— Когда сюда ее вез, была еще слабее. Не выдумывай! — Хлопнула дверь и Верба заорала еще громче: — А ну вернись! Я тебе не берегиня горшки за ней выносить! Уедешь, скормлю ее утопкам!
— Не скормишь, — послышалось уже снаружи. Заржал конь. — Да отцепись ты!
Глухо застучали копыта, снова хлопнула дверь. Верба еще долго ворчала, громыхая утварью, потом поднялась к Злате. Та уже сидела, готовая к тому, что ее выпроводят. Верба вошла с миской овсяной каши и маленьким кувшинчиком и протянула миску Злате. Та, неуверенно взяв ложку, принюхалась и зачерпнула жидкую кашу.
— Если думаешь, что отравлю — это не мой способ, — проворчала Верба и села у стены напротив.
— Знаю, — ответила Злата. — Твой способ — скормить утопкам.
Болотница хохотнула, но тотчас же нахмурилась.
— Нечисть для тебя какая-то шутка? — медленно процедила она, и Злата вздрогнула.
— Нет, — пискнула Злата и принялась за кашу. Желудок уже не ворочался, подступая к горлу, а голова не кружилась. Плечо болело, но рука уже не немела от малейшего движения. Знать, зелья помогали.
— Во двор не выходи.
— А как же я, — замялась Злата. — Ну, куда мне… чтобы ты горшки…
— Внизу есть железная дверь, за ней проход к нужнику. Если свалишься по дороге, я тебя латать не стану.
Злата послушно съела всю кашу, запила настоем из кувшинчика и протянула миску болотнице. Та встала и вышла, а Злата осталась сидеть на сеннике. Пялясь в стену, она сама не поняла, как бревна начали расплываться. Неужели Верба подсыпала что-то в кашу?
Когда Злата начала вставать с постели, болотница принесла ей черное суконное платье и вязаные красные следки. В этой избе и правда было прохладно. А не мерзнет ли там Татушко, хватает ли ему дров? Ведь некому принести их в Избу из дровяника.
Не понимая день или ночь на дворе, Злата только ела да спала. Казалось, что прошло уже не меньше двух седмиц, а Кощей все не ехал назад. Неужели оставил ее тут? Хотелось обратно в Избу. Хоть бы Беляша с собой захватил, но эти двое не ладили. От книги она бы тоже не отказалась.
Спустившись вниз, Злата села на всходе и прислушалась. Откуда-то издалека разносился мерный звон, как из кузницы. Где-то здесь, на болотах, орудовал ее знакомец, похожий на жабу. Можно было бы сходить к нему, поболтать, но выходить на улицу было страшновато. Может, попросить Вербу привести его сюда? Да наверняка откажет. Они едва парой слов перекидываются, а уж слушать трескотню нечистого с девкой человеческой Верба точно не захочет.
Над входом мерцал маленький красноватый шар. В полумраке избы было не разобрать, где что лежит и Злата ждала не пойми чего, прислушиваясь к звукам за стенами.
Дверь распахнулась, и в избу вместе с Вербой залетел морозный воздух. На дворе был день. Нос и щеки болотницы раскраснелись. Скинув сапоги и рукавицы, она подкинула дровишек в свою железную печку и шмыгнула носом. Снимая пятнистый полушубок из шкуры неизвестного животного, Верба увидела Злату и замерла.
— Ты чего тут сидишь? Проголодалась?
— Нет, просто скучно там лежать столько дней. Я могла бы помочь приготовить ужин или…
— Еще стряпни твоей я не едала, — перебила болотница. — Ты нежеланный гость здесь и уж тем более не друг, чтобы свои ручонки в мои припасы запускать.
Злата поджала губы и кивнула.
— А когда…
— Скоро, — отрезала болотница и полезла в сундук.
Злата встала, но не успела подняться в спаленку, как в избу ворвался маленький человечек в белой шубе. За спиной у него стоял огромный пятнистый зверь, похожий на серую кошку. Протянув маленький свиток, он поклонился, вскочил на свою кошку и умчался.
— Белогора кликните! — скомандовала Верба кому-то во дворе, захлопнула дверь и поежилась. Развернула свиточек, несколько раз пробежалась глазами и раздраженно бросила его на стол к другим свиткам.
Злата увидела большую книгу и снова села на ступеньку.
— Что читаешь, болотница-матушка?
— Читаю? — поморщившись, переспросила Верба и грозно уставилась на Злату. — Ты издеваешься, что ли? И какая я тебе матушка. Прекращай меня так называть.
— А твоя книга…
— Где этого Белогора треклятого утопки носят! — воскликнула она, стукнув кулаком по столу.
— И все же книга…
— Да не умею я читать! — прогремела болотница так, что у Златы в ушах зазвенело. Вздохнув, Верба уже спокойнее добавила: — Писарь-грамотей у меня для этого дела есть. Да вот запропастился где-то.
Злата встала, подошла к столу и взяла привезенный свиточек. Верба хотела было отобрать, но Злата увернулась и начала читать, расхаживая по избе:
— Бера перевезли в юрту. По дороге просил добить его. Пригрозили отвезти к тебе, одумался. Волкодлак подлечит его и сопроводит к горнякам. С Горыней я договорился, пишу с рудников.
Верба нахмурилась и села на лавку. Злата перечитала послание еще раз. Сердце кольнуло и она выронила бумажный клочок. На глаза навернулись слезы.
— Теперь поняла, что наделала? Грамоте обучена, а ума не набралось.
Злата всхлипнула и бросилась наверх, забежала в спаленку, села на сенник, обняла поджатые колени и тихонько заплакала. Внизу загремели котелки и миски, а через время вошла Верба.
— Слезами горю не поможешь, — безразлично сказала она и поставила на пол доску, на которой стояли две миски с мясной кашей и две чарки. — Выпей вот, чтобы успокоиться.
Злата осушила чарку и, опережая болотницу, схватила и опрокинула в себя вторую. Верба удивленно посмотрела на нее и покачала головой. Отодвинувшись к стене, она взяла одну миску. Злата помедлила и сказала тихо:
— Кашкар сказал, что вся семья этого медведя погибла от рук людей. Его шрамы тоже от них?
— От них, — не прожевав мясо, ответила Верба. — И от животных, которых на него натравливали, когда выставляли в цепях на потеху князьям. Они отняли у него все. Даже достоинство.
Злата сглотнула тугой комок и вытерла слезы, но крупные капли снова и снова скатывались на колени. Верба продолжала:
— Кощей нашел его побитого на ярмарке и забрал сюда. Бедняга боялся даже самого мелкого нечистого, шугался каждого шороха.
— Поэтому его не было на празднике?
— Поэтому.
Вербино лицо не выражало жалости. Она будто рассказывала будничную историю. Доев кашу, болотница встала и ушла вниз, а Злата все не могла уложить в голове услышанное. Неужели Берендей настолько ненавидит людей, что даже незнакомую безобидную девицу жаждет разорвать? Страшно было представить, что случилось бы, если б не Кашкар. Но даже такая смерть была бы не страшнее той жизни, что прожил этот человек-медведь.
Какие же истории скрывались за шрамами остальных? Кашкар, расчерченный, будто на нем черти в ножички играли. Одноглазый Навид с багровым шрамом во всю глотку. И были ли руны Вербы отметинами жестоких людей? А шрам на груди кощеевой?
— Верба-матушка, — послышалось внизу, и Злата подкралась ко всходу, спустилась на две ступеньки. — Звала?
На пороге стоял человечек ростом едва болотнице по грудь. Но на ребенка он не был похож, как те же полевки или домовые. Широкие плечи и грудь бугрились мышцами, заметные даже под черной суконной одеждой. Он был похож на вояку в летах. Мужественное лицо с короткой белой бородкой, белые волосы до плеч, зализанные назад. И красные глаза на бледном лице. Как у Берендея, только светлее. Злата поежилась.
— Обувку сыми, — грубо бросила Верба, даже не взглянув на него. — И дверь закрой уже. Не лето поди!
Замешкавшись, человечек закрыл дверь и снял красные сапожки с загнутыми острыми носами. Отставил их в сторону и подошел к печке, протягивая руки к теплу.
