Всё остальное время я заполнял прогулками по окружающему «санаторий» лесопарку, пустопорожними размышлениями на тему, «а нахуя я вообще во всё это ввязался», и бренчанием на электрогитаре. И этим терзал уши товарищей во время назначаемых, очень сильно переживающей за наш «Большой дебют», Виктории Ивановны, репетиций. Которую, из-за ставшего вдруг каким-то суровым и «административным», что ли, поведения, язык не поворачивался называть «просто Викой».

Викеньтьевич с Васей слегка побухивали. То и дело, впрочем абсолютно безобидно и беззлобно оказывая знаки внимания каждый раз пунцовевшей от их колхозных домогательств, Оксане. А жизнелюбивый капитан, так и не сумев совладать со своей, так и рвущейся наружу и проявляющей себя даже в таких, «драконовских» обстоятельствах, шебутной натурой, кажется даже потрахивал кое-кого из обслуживающего персонала.

Ну, что сказать… Смелый и, в отличии от меня, даже можно сказать, отчаянный человек. Ибо не мог не догадываться, что даже последняя, выглядевшая «простой деревенской наивностью» поварёшка, носит звание не ниже лейтенанта. Причём, не простого, работающего в милиции или армейского, а «комитета глубокого бурения».

В общем, каждый заполнял свой досуг и развлекался, как мог. Исключение составляла разве что мающаяся от придуманной ко мне любви, Верочка. То и дело бросающая на вашего покорно слугу томные взгляды, тяжело вздыхающая и вообще… Отравляющая себе и мне жизнь своими надуманными и, как по мне, высосанными из пальца, переживаниями.

Чёрт! Прости меня, Творец, за упоминание имени врага Твоего. Двусмысленно как-то звучит. И это несмотря на то, что секса, в прямом и буквальном смысле слова, у нас с ней, к счастью для всех, не было.

Что, ещё раз укрепляло меня в мысли, что нужно срочно свести её с помолодевшим и, как следствие, обретшим хорошую потенцию и все, связанные с этим плотские желания, Сталиным.

В очередной и, очень на это надеюсь, окончательный и последний раз, с помощью медкапсулы сымитировав «инициацию» этого, как ни крути страдающего исключительно по моей вине, вполне себе половозрелого и очень даже сексуально выглядевшего, ребёнка.

Вот только никак не представлялось возможным собрать их вместе. И, запулив для пущей убедительности файербол и, выбив для острастки парочку стёкол, сверкнуть рукотворной молнией и объявить что мол, «это не я, а оно само».

Спонтанно, дескать, сложившаяся инициированная пара. Выбранная самой Судьбой и, что самое главное, совершенно по независящем от хитрожопого и, чего греха таить, очень хитровыебанного, меня. То есть, прошу извинить, дальновидного и мудрого юноши, заботящегося не только о целостности собственной шкуры но и о счастье и душевном благополучии «отдельно взятых», близких и хороших товарищей.

К моему горю, за прошедшее время, количество «томных вздохов» и «значительных взглядов» перешло все мыслимые и, даже подозреваю, что и «немыслимые» границы. И я бы морально готов к тому, что придётся просидеть в Стазисе не то, что две, необходимые для кардинальной перестройки Верочкиного организма, недели. А, кажется, способен был потратить на это целую вечность. Лишь бы она, наконец, переключила своё внимание и отстала от, изрядно утомившегося и вконец измотанного, меня.

И тут, очень кстати, меня в очередной раз вызвали в Кремль. А я, уточнив «по какому вопросу» и, убедившись что встреча назначена с сильными мира сего, во время которой, наверное но не точно, будет присуствовать Иосиф Виссаринонович Сталин, безапелляционно заявил.

— Наша солистка, Вара Иванова, едет с нами!

На вялые попытки начальника охраны отказаться, я сделал «страшные глаза». И, без зазрения совести соврав, что это «имеет государственное значение», без труда настоял на своём.

Были, правда, кое-какие сомнения в том, что между этими двумя возникнет сексуальное влечение. Но, памятуя о неоднократно и, что немаловажно, весьма благополучно провёрнутых в «прошлом-будущем» подобных аферах, как всегда надеялся на пресловутое русское «авось».

Да и, не может такая сильная во всех отношениях и весьма харизматичная личность, как Сталин, не произвести впечатление на молодую и восторженную девушку.

А факт «случайной» но, тем не менее «предопределённой свыше», магической инициации, обязательно сделает своё дело. И Вера, хотя бы из, вполне естественного в таких случаях, восторга, не может не обратить внимания и не «отблагодарить» такого замечательного во всех отношениях и, как приятный бонус, очень близко приближённого в Большой Власти, человека.

В общем, мы ехали в Москву. Вера, демонстрируя что дуется и, время от времени томно вздыхая и «незаметно» бросая в мою сторону «многозначительные» взгляды, делала вид, что смотрит в окно. А один недалёкий и, как всегда, ухитряющийся на абсолютно ровном месте найти на свою жопу приключений, долбоёб, готовился к двухнедельной вахте в межмировом пространстве.

Извините за мой французский.

Как и предполагалось из «полученных кривыми путями разведданных», меня встретил «Совет Двенадцати» в полном составе. И даже больше. Так как неизменные, пугающие но, к счастью, не перекидывавшиеся в «опасных и неведомых зверушек», от которых неизвестно что ожидать, Сталин и Худенко, тоже присуствовали в, превратившемся в некое подобие штаба, Малом Зале Заседаний Кремлёвского дворца.

Робко жмущаяся за моей спиной Верочка часто, но неглубоко дышала. И, судя по еле уловимоу запаху пота, очень сильно волновалась. Не понимая, зачем я её притащил и вообще… Чего ожидать от этой, произошедшей помимо её воли, спонтанной и неожиданной, причём, полученной в приказном порядке, аудиенции у сильных мира сего.

Кстати, точно такое же недоумение испытывали и все присуствующие. Ну, по крайней мере, если судить по слегка растерянным и, как мне почему-то показалось, малость раздражённым выражениям лиц всех, как мне показалось, очень недобро смотревших на меня, Членов Правительства.

«То ли ещё будет! То ли ещё будет! То ли ещё будет, ой-ёй, ёй»! — Не давая загнать себя в ловушку «виноватовости», мысленно пропел я. И, не теряя времени даром, крепко схватил за руку нашу, всё больше и больше смущающуюся, солистку и настойчиво потянул за собой.

Перед этим, громко и внятно озвучив «общий привет». И, «благосклонно» кивая и одаривая всех вымученными улыбками, принялся действовать. Для начала сотворив парочку электрических разрядов.

Для пущего антуража и вообще… Исходя, так сказать, из принципа, «какое же это чудо, без „трах-тибидоха“, грома и молнии»?

Сходу уразумев, что «что-то идёт не так», люди, которые, как уже неоднократно упоминал, правили, ни много ни мало, а одной шестой частью суши этой Локации и, как следствие, были далеко не робкого десятка, сжав кулаки, тут же начали надвигаться на нас с Верой.

Которая, ещё больше испугавшись, уже сама вцепилась в мою ладонь и, дрожащим от волнения и напряжения голосом, чуть слышно проблеяла.

— Коля-а! Мне страшно!

«Ёб же ж твою мать»! — Заметив краем глаза, как охранники из «девятки» выхватили и начали направлять в нашу сторону оружие, про себя выругался я. Прошу прощения за столь ёмкое и излишне образное описание, охвативших меня эмоций.

И, мягко но сильно отодвинув выступившего вперёд и держащего неизменный пистолет направленным мне в грудь, Цинёва, быстро подошёл к Сталину.

— Иосиф Виссарионович, это важно! — Не дожидаясь обычного в таких случаях, «как вы смеете» и «что вы себе позволяете», почти закричал я.

После чего, вытолкнув перед собой практически потерявшую сознание Верочку, «шмальнул» сразу парочкой файерболов.

Отвлекая, таким образом внимание и перенося успевшее накопиться раздражение на «внешние», так сказать, факторы. А потом, убедившись, что инстинктивно выставленные девушкой руки коснулись груди Сталина, перенёс нас с Верой в Стазис.

Сразу же лишив, и так находящуюся в полуобморочном состоянии красавицу сознания. А затем, грустно и печально вздыхая о своей тяжёлой но, тем не менее, добровольно выбранной участи, принялся стаскивать с неё одежду.