— Это малоизвестное в ваших местах наречие. — Невольно отступая под таким бешеным напором, нехотя пролепетал я. — А, что касается темы нашей беседы, то я напросился на встречу с одним… — Тут я запнулся, так как не знал, как описать и охарактеризовать, не укладывающегося даже в моём, очень подвинутом воображении, Старшего. И, решив, что будоражить, и без того закипающие мозги членов правительства раньше времени не стоит, мысленно сотворил Святой Круг и соврал. — … Человеком. Имеющим очень большой вес и, если можно так выразиться, «право принимать решения».

— Вы договорились о встрече с кем-то из руководства Китая? — Тут же ополчился на меня Андропов. И тоже начал наливаться не очень здоровой краснотой. — Ну, знаете ли, Принц! Ваше самоуправство переходит все допустимые границы!

«Еба-а-ать! И ты туда же»! — Негромко застонал и чуть не схватился за голову я.

Коря себя за то, что опять вынужден лгать и выкручиваться. Что, кстати, происходит со мной с завидным постоянством. Едва я оказываюсь в одной из версий Локации, населённых внешне похожими на меня, условно-разумными.

«Может, воздух здесь какой-то особенный»? Попытался свалить в вину за собственные огрехи на состав местной атмосферы я.

Но, так как прекрасно понимал, что это лишь пустопорожние отговорки, глубоко вздохнул и принялся отбрехиваться.

Но мне даже рта раскрыть не дали. А, едва ваш покорный слуга принялся «на скорую руку» прокручивать в голове основные, так сказать, «тезисы» и начал подбирать наиболее ёмкие и убедительные доводы, как на меня сражу же опять «наехали». Причём, сделали это жёстко, бескомпромиссно и, не давая вариантов, не то что объяснить но даже просто оправдаться и хоть как-то реабилитироваться.

Казалось, что от начавшегося многоголосого гомона и морального давления даже воздух стал осязаемо плотнее и чувствительно гуще, а дышать, как следствие, получалось гораздо тяжелее.

Андропов, Устинов, Суслов… Все они спешили высказать собственное но, при этом, почему-то похожее как две капли воды, мнение о моём, так сказать «моральном облике», и осудить «самоуправство».

Ехидно усмехаясь, подкидывал ироничные реплики Пельше. И даже немногословный и предпочитающий лишний раз не высовываться Щёлоков, тоже не преминул сделать какое-то, как по мне не слишком важное но, всё-таки «пришедшееся в строку» замечание.

Молчал только Иосиф Виссаринович Сталин. Занявший позицию наблюдателя, он оглядывал всех своими прищуренными тигриными глазами и хитро и многозначительно улыбался.

Брежнев тоже особо не усердствовал. А лишь выдал своё знаменитое, «фирменное» можно сказать, «гх-м-м-м…». Но, судя по неодобрительному выражению на помолодевшем но, по прежнему холёном и весьма породистом лице, тоже не одобривший мою «инициативу» на «все сто пятьдесят процентов».

В общем, в последовавшие за исчезновением Мэй пару десятков минут один слишком самонадеянный гость из будущего узнал о себе много нового.

И «безответственный» я, понимаешь. И «неблагонадёжный». «Поставивший безопасность Членов Правительства под явную и не прикрытую угрозу». А так же «самовлюблённый», «страдающий ничем не оправданным нарцисцизмом» и вообще… Как понял все остальные, невысказанные вслух но, достаточно красноречивые посылы, место моё в хорошо охраняемой тюрьме. Ну или, по крайней мере, в комнате, с оббитыми толстым слоем поролона стенами и в добротной и качественной смирительной рубашке.

Слушая всю эту белибердень, я тихо охуевал. То есть, простите, молча выпадал в осанок, с пополам, смешанным, заставляющим вставать волосы дыбом, изумлением. И, не теряя времени даром, конечно же прикидывал план дальнейших действий.

Ведь вместе с прилётом в Москву Мэй Синг и данным её обещанием устроить встречу со Старшим, события завертелись с неимоверной скоростью. А время, совсем недавно медленно тянувшееся подобно загустевшему клейстеру, сжалось до микроскопических значений и, разумеется если можно так выразиться, «понеслось вскачь».

До выпрошенной мною аудиенции у Старшего всего сутки. А у меня даже конь не валялся. В смысле, не «прихватизированы» сокровища индийского храма. На которые я имел вполне себе конкретные виды. И эти, пока что, формально никому не принадлежащие богатства, должны были послужить одним из аргументов убеждения в моем, на скорую руки сшитом белыми нитками и более чем авантюрном, плане.

«И ведь, как всегда, ничего не готово»! — Тоскливо думал я, с помощью симбионта «прикрутив громкость до минимума» и краем уха слушая выступление окружавшего меня балагана. — «Ни тебе заявленных грузчиков». Ни вооружённой группы сопровождения. Ни просто, подходящей к случаю одежды и экипировки, наконец.

А ведь придётся действовать с тем, что есть. Так как «пускать дело на самотёк», с моей точки зрения, конечно, я не собирался. И ни о каком «планировании», «согласовании» и прочих, предшествующих любой, мало-мальски серьёзной операции, вещах, не может быть и речи. Этим… боязливцам и перестраховщикам только дай волю.

Выклюют мозг, засыплют если не тоннами то, в любом случае, сотнями или, на худой конец, десятками килограммов исписанной, а вернее, «испечатанной» бумаги. С неимоверным количеством разнообразных и многочисленных штампов, кучей подписей и прочей, сопровождающей любое начинание псевдо-мыслящих, бессмысленной лабудой.

Это если смотреть на ситуацию с позиции любого альфа-разумного, естественно. Чей мозг подключён к всеобщей Сети. А так же осознающего все свои действия и берущего на себя полную ответственность за последствия совершаемых им поступков.

В общем, придя к неутешительному для, костеривших меня на все лады членов «Совета Двенадцати» выводу, я в очередной раз тяжело вздохнул и, как всегда попросив прощения у Создателя и сотворив Святой Круг, задействовал телекинез. И, не пренебрегая помощью невидимых силовых щупальцев, затолкал всю эту, орущую на все лады и гомонящую, словно базарные бабы толпу, а так же, смотревших на всех нечитаемыми взглядами офицеров «девятки», в Стазис.

Как всегда выбрав уединённое и не замусоренное следами моей, слишком уж активной жизнедеятельности, и удалённое на адекватное расстояние от всех имеющихся у меня, и не терпящих чужого взгляда, «ништяков», место.

После чего вернулся в, только что бывший набитый народом, а теперь сиротливо опустевший зал к Марине и Леське и, вымученно улыбнувшись, постарался как можно бодрее спросить.

— Полетаем?

— Ох, Коля… — Не то, чтобы изобразив «вселенскую скорбь» но, достаточно печально, чтобы выразить всю степень своего неодобрения, тяжко вздохнула Марина. И, скорее для того, чтобы выпустить лишний пар, поинтересовалась. — И кого, скажи пожалуйста, ты такой бедовый?

«С кем поведёшься…» — Так и просилось на язык.

Но, поскольку обвинить мою девушку в излишней импульсивности и безответственности было никак не возможно и в корне неправильно, я благоразумно промолчал.

Вот Леська — та да! Мелкая всегда была за любой шухер, кипишь и прочую, весёлую и шебутную движуху. Само-собой, кроме голодовки.

Но, так как оправдывать собственную безалаберность, прячась за худенькую спинку шестилетнего ребёнка было полным зашкваром, я не проронил ни слова. А просто подошёл к окну, где уже висел, окутанный защитным полем и сопутствующим ему режимом невидимости, флаер и заявил.

— Карета подана!

После чего, с помощью всё того же телекинеза переместил девочек на пассажирские сиденья. А сам, заняв место пилота, свечкой устремился в верхние слои атмосферы. Где, набрав околокосмическую скорость, взял курс на юго-восток.

— Куда хоть в этот раз? — Глядя на меня как на не в меру расшалившегося ребёнка, без особого интереса вяло спросила Марина.

— В Индию. — Не стал скрывать цели нашего маршрута я. — За десятью а, вернее, более чем одиннадцатью тоннами золота, драгоценных камней и прочей сверкающей бижутерии.

— Храм Шри Падманабхасвами. — Понимающе улыбнулась, имевшая очень широкий кругозор и прекрасную эрудицию Марина. И тут же, с прищуром глядя на меня, ехино улыбнулась. — Решил откупиться? Переключить, так сказать, внимание, со своей, слишком своевольной персоны? А, заодно, показать собственную значимость и полезность?