Но за прошедший месяц этот золотой покой осел на зубах наемника пресной, безвкусной бумагой.

Дюбуа подошел к зеркалу в золоченой раме. Из глубины амальгамы на него смотрел рослый, широкоплечий господин за сорок пять, одетый в темно-серый шерстяной костюм тончайшей ручной работы, сшитый портным с улицы Сент-Оноре. Ткань сидела безупречно, скрывая под мягкими складками пиджака чудовищную ширину спины и косые шрамы на ребрах. Шелковый галстук цвета темной вишни стягивал ворот белоснежной рубашки, начищенные до зеркального блеска туфли из мягкой телячьей кожи не издавали ни единого звука на наборном паркете.

И только лицо рушило всю эту буржуазную декорацию.

Глубокий, рваный шрам, пересекавший левую щеку от виска к углу рта, на фоне холеной парижской роскоши выглядел так же неуместно, как след от гусеницы танка посреди цветущего версальского газона. А серые глаза наемника — цепкие, холодные, не знающие усталости — по-прежнему непрерывно, машинально сканировали пространство: отражение дверного проема в зеркале, мертвые зоны за тяжелыми шкафами, толщину оконных стекол, неспособных удержать даже пистолетную пулю.

Пьер скривил губы в короткой усмешке, взял со столика сигарету, щелкнул золотом зажигалки и глубоко затянулся.

Вкус крепкого табака показался сладковатым и чужим. В нем не было той спасительной, продирающей до самых печенок горечи армейской «Примы», которую они делили с ван Дейком на сырых ящиках в подвале Мёртвого города.

Француз накинул на плечи легкое кашемировое пальто, сунул руки в карманы и вышел из номера, не оглядываясь.

Утренний Латинский квартал просыпался неспешно, с тем особым, неторопливым изяществом, ради которого сюда съезжаются со всего света.

На мощеных узких улочках, помнящих еще шаги мушкетеров и студентов Сорбонны, распахивали тяжелые деревянные ставни крошечные булочные. Оттуда в промозглый воздух вырывались клубы одуряющего пара: дух сливочного масла, теплого дрожжевого теста, подрумяненных багетов и свежесваренного эспрессо.

Мимо Дюбуа скользили парижанки — легкие, стремительные, пахнущие дорогими цветочными духами и пудрой, в тонких шарфах, небрежно намотанных на изящные шеи. Две молодые студентки у входа в книжную лавку звонко рассмеялись над раскрытой тетрадью, задорно переглядываясь и стреляя глазами по сторонам. У полосатого навеса бистро седовласый старичок в берете степенно читал утреннюю «Фигаро», обмакивая круассан в чашку с молоком.

Мир вокруг жил своей беззаботной, сытой, человеческой жизнью, в которой не существовало понятий «сектор обстрела», «время до сброса» и «поправка на деривацию».

Шрам шел по набережной Сен-Мишель, и с каждым шагом его походка всё больше выдавала в нем чужака.

Он не мог заставить себя идти расслабленно. Наемник держался ближе к гранитным стенам домов, обтекая открытые витрины и невольно примечая идеальные позиции для снайперских лежек на противоположном берегу реки: вон то слуховое окно под черепицей держало на прицеле весь мост, а за тяжелой чугунной тумбой у парапета можно было залечь с пулеметом, намертво перекрыв подступы к бульвару.

Проходившие мимо туристы казались ему слепыми, беззащитными баранами, беззаботно жующими траву на краю скотобойни. Они не знали, как пахнет выжженный гравитационной аномалией камень. Они никогда не слышали предсмертного воя псевдогиганта и не видели, как человек за две секунды превращается в кусок спрессованного фарша в узком штреке. Их покой был оплачен чужой, незаметной кровью, но эта сытая, спокойная жизнь не принимала старого волка в свою стаю.

На бульваре Сен-Жермен Пьер свернул вглубь квартала, наугад выбирая узкие средневековые проходы, где дома смыкались верхними этажами почти вплотную, закрывая небо полоской серого осеннего ситца.

Здесь было прохладнее, эхо шагов гулко металось между замшелыми камнями старых фундаментов.

И вдруг сквозь шум далекого автомобильного трафика до слуха наемника донесся звук.

Это была скрипка.

Звук не лился веселой ресторанной трелью и не походил на дежурное пиликанье уличных попрошаек у входов в метро.

Мелодия вырывалась из темного арочного свода старинного дворика кур-дю-Коммер-Сент-Андре — глубокая, тягучая, наполненная такой невыносимой, первобытной тоской и леденящим душу холодом, что Шрам замер на месте как вкопанный, не донеся сигарету до губ.

Смычок метался по струнам с пугающей, неистовой страстью, то взмывая на предельные, почти ультразвуковые ноты, от которых начинало тонко звенеть в ушах, то обрушиваясь вниз свинцовой, погребальной тяжестью. В этой музыке дышала бескрайняя, выжженная пустота — та самая, что вечно клубится над ржавыми верхушками сосен Рыжего леса и дышит смертью из черных жерл заброшенных шахт.

Пьер медленно, словно под гипнозом, шагнул под темный кирпичный свод арки.

Посреди маленького круглого дворика, вымощенного неровным булыжником, собралась небольшая кучка случайных прохожих. Люди стояли молча, забыв про свои покупки и остывающий кофе в картонных стаканчиках, боясь шелохнуться и разрушить зыбкую магию звука.

В центре круга играла девушка.

Она была кореянкой — совсем юной, хрупкой, почти прозрачной на фоне тяжелых серых камней парижского дворика. На ней было надето простое черное пальто не по размеру, тонкие запястья казались фарфоровыми, а иссиня-черные прямые волосы были небрежно стянуты на затылке деревянной шпилькой, обнажая тонкую, беззащитную шею.

Глаза девушки были закрыты. Ее бледное, точеное лицо с тонкими, красиво очерченными скулами казалось застывшей маской античной трагедии. Длинные, невероятно изящные пальцы музыкантши порхали по грифу инструмента со сверхъестественной, нечеловеческой быстротой, а смычок в правой руке рассекал промозглый воздух дворика так, словно девушка вела не смычком по жилам, а рубила саблей невидимых демонов, окруживших ее со всех сторон.

Скрипка стонала, плакала и выла.

Она пела о потерянной родине, о вечном одиночестве среди чужих равнодушных городов, о холоде, который нельзя согреть ни деньгами, ни вином, ни чужим теплом.

Шрам смотрел на нее не отрываясь, и в груди наемника что-то надорвалось с глухим, протяжным хрустом.

Городской пейзаж Парижа перед глазами француза дрогнул, поплыл и растаял без следа.

Сквозь щемящие скрипичные пассажи до его слуха внезапно донесся мерный, ядовитый стрекот наручного дозиметра. В нос ударил густой, удушливый смрад болотной прели, озона и пороховой гари после засады на Свалке.

Француз снова увидел всё с пугающей, осязаемой отчетливостью: багровое чумное небо перед янтарским Выбросом, пляшущие отблески огня на чугунных боках печки-голландки в сыром подвале Дома культуры, усталое, заросшее щетиной лицо ван Дейка, перебирающего пулеметную ленту, циничную ухмылку Докера и темные глаза Бранислава, считающего четки перед боем.

Там, в той радиоактивной грязи, среди ржавого железа и чужих смертей, всё было настоящим. Там не было фальши. Там дружба стоила жизни, слово командира было законом, а воздух, хоть и пах смертью, был живым и чистым от человеческой лжи.

Здесь же, среди шелка, бархата и накрахмаленных салфеток, Пьер Дюбуа был лишь тенью самого себя — заживо погребенным мертвецом, чья душа навсегда осталась бродить по каменистым тропам Припяти.

Зона не отпускала. Она впилась в него своими невидимыми щупальцами много лет назад, проросла сквозь кости, выжгла кровь и теперь звала обратно — властно, безжалостно, не оставляя права на выбор.

Скрипка оборвала мелодию на высокой, пронзительной, словно лопнувшая струна, ноте.

Во дворике повисла звенящая, мертвая тишина. Кореянка медленно опустила инструмент к бедру, распахнула огромные темные глаза, полные слез, и тяжело выдохнула, подняв бледное лицо к серому небу. Толпа замерла на мгновение, а затем взорвалась дружными, восторженными аплодисментами. Люди потянулись за кошельками, бросая в раскрытый футляр монеты и хрустящие купюры.

Шрам не стал бросать денег. Он молча развернулся и вышел из-под арки обратно на бульвар.