Пьер медленно затянулся, глядя на то, как сизый дым кружится под зеленым абажуром лампы. Виноградник в Провансе… Звучало как строчка из дешевого романа, который наемники читают на пересылках от скуки. Но пальцы под столом невольно сжались в кулаки: он слишком давно месил эту грязь, чтобы не понимать ценности такого шанса.

— Ты не договариваешь, Эдин, — Шрам посмотрел на боснийца из-под насупленных бровей. — Такие деньги за просто так не платят. Где капкан?

Комендант тяжело вздохнул, взял со стола графин и снова наполнил стопки, на этот раз на два пальца:

— Капкан в том, сержант, что это билет в один конец. Я старый солдат, я хоронил друзей под Сараево и в Косово, но то, что творится в Рыжем лесу — это за гранью войны. Там земля фонит так, что кровь из носа идет через двадцать минут. Там деревья рыжие не от осени, а от того, что они заживо сварились в радиации. «Монолит» держит южные опушки, стаи кровососов ходят косяками, а в самих шахтах… В шахтах сидят две сотни отморозков, которые не боятся смерти, потому что считают ее высшей наградой. Чернобог держит подземные горизонты как крепость: ловушки, завалы, растяжки из гравиконцентратов. Если вы сунетесь туда — Синдикат не сможет вам помочь ни радиосвязью, ни эвакуацией. Вы будете одни против всего этого зверинца.

— И сколько групп до нас уже там легло? — прямо спросил Дюбуа.

— Две, — не стал юлить Драгович. — Месяц назад польские наемники из «Варшавы» пошли через мост в Лиманске — ни один не вернулся, только их разорванные бронежилеты потом видели на частоколе у шахтного копра. Две недели назад вольные сталкеры пытались просочиться по оврагам — Чернобог снял с них шкуры и вывесил вдоль дороги на потеху мутантам. Это мясорубка, Пьер. Чистая бойня. Поэтому я не отдаю тебе приказ. Я предлагаю контракт. Хочешь отказаться — скажи прямо сейчас, и мы закроем эту папку. На твое место я никого посылать не стану, дураков больше нет.

Шрам молчал добрых две минуты.

Он смотрел на серый картон папки, на кривую надпись углем, и в голове наемника щелкали невидимые счеты. Риск был запредельным — шансы остаться в тех штольнях навсегда переваливали за девяносто процентов. Но альтернатива… продолжать бегать по болотам за копеечные гонорары Сахарова, пока шальная пуля зомбированного бродяги или внезапный выброс не поставят крест на безымянной могиле?

Солдат удачи живет до тех пор, пока готов ставить на кон всё.

Пьер протянул руку, взял со стола граненую стопку и опрокинул ее в рот, чувствуя, как крепкая сливовица снова взрывается жаром в груди. Затем наемник накрыл широкой ладонью серую папку и придвинул ее к себе:

— Мне нужны подробные карты выработок. Все, что есть в архивах горисполкома: вентиляционные шурфы, водоотливные штольни, аварийные выходы. Мне нужен доступ к арсеналу без ограничений по ведомостям. И самое главное — мне нужно право набрать людей по своему выбору. Никаких сопливых новобранцев из свежего пополнения. Только те, с кем я жрал тушенку на Янтаре.

На единственном глазу Могильщика блеснула скупая, уважительная искра. Ветеран медленно кивнул, достал из кармана тяжелый латунный ключ от оружейного спецхрана и положил его поверх папки:

— Карты внутри. Старые, семидесятых годов, но общая топография горизонта не изменилась. Оружейнику я дам команду — забирай всё, что сможет унести твоя группа, хоть тяжелые огнеметы, хоть экспериментальные заряды. И… Пьер.

— Что? — Шрам поднялся со стула, пряча папку под куртку.

— Пристрели этого ублюдка Чернобога, — тихо, с застарелой балканской ненавистью произнес Драгович. — Пристрели его так, чтобы он даже помолиться своим каменным идолам не успел. Слишком много хороших парней сгнило в его ямах.

— Я не священник, Эдин, — холодно отозвался Дюбуа, поправляя ремень на плече. — Я приду за железом. А если он встанет между мной и моими деньгами — он просто ляжет в грунт, как и все остальные.

Француз повернулся, щелкнул тяжелым засовом и вышел в темный, гулкий коридор Дома культуры. Впереди был тяжелый разговор с ветеранами, чистка оружия и подготовка к рейду в самое пекло, откуда еще никто не возвращался богатым.

В подвале Дома культуры чугунная печь-голландка гудела ровно и сытно, пожирая сухие березовые чурки с глухим потрескиванием. Толстые стенки топки уже налились спелым вишневым жаром, выталкивая из углов застарелую сырость мертвого города. На широкой плите с басовитым присвистом закипал закопченный эмалированный чайник на пять литров, разнося по казарме густой, смолистый дух заваренного в кипятке плиточного чая номер тридцать шесть — терпкого, черного как деготь и горького, словно хина.

Вокруг печи на перевернутых ящиках из-под стодвадцатимиллиметровых мин расположилась четверка ветеранов. Оружие пока не чистили: после бешеного бега от янтарского выброса пальцы у всех еще слегка подрагивали, а в суставах ныла тупая ломота.

Ван Дейк, стянув грязный бронежилет, сидел в одной просторной полосатой тельняшке, подперев широченную ладонь кулаком и наблюдая за струйкой пара из чайного носика. Рядом Докер методично откупоривал широким тесаком пузатую литровую бутыль темного ямайского рома, распространявшую вокруг себя аромат патоки, жженой дубовой коры и далеких заморских портов. Смитти сосредоточенно ковырял засапожным ножом в зубах, а Бранислав, прислонившись спиной к теплому кирпичному боку печи, перекатывал в пальцах янтарные четки, тихо шевеля губами в такт какому-то своему, балканскому счету.

Когда тяжелая обитая войлоком дверь скрипнула и на пороге появился Шрам, разговоры смолкли сами собой.

Француз бросил на свободный табурет серую картонную папку с сургучной блямбой, стащил с головы шапку, обнажая короткий седой ежик волос, и тяжело опустился на снарядный ящик напротив голландца.

— Плесни в посуду, Докер, — негромко бросил Дюбуа, кивая на ряд щербатых эмалированных кружек, выставленных на перевернутом деревянном поддоне. — Только не жалей, на три четверти заварки давай четверть рома. Нам всем надо хорошенько согреть требуху перед тем, как вы начнете крутить пальцами у виска.

Англичанин осклабился, обнажив прокуренные желтые зубы, и щедро забулькал темно-янтарной струей по кружкам. Чай смешался со спиртным, выбросив в прохладный воздух подвала густое, дурманящее облако пара.

— Ну, сержант, если ты начинаешь разговор с рома, значит, комендант опять нашел какую-то яму с дерьмом, куда приличные люди даже в водолазных костюмах не полезут, — хмыкнул Докер, протягивая Пьеру обжигающую жесть кружки. — Давай выкладывай, чем нас Могильщик порадовал. Неужто на Кордон позовет блокпосты вояк штурмовать ради цинка с тушенкой?

Шрам сделал два медленных, долгих глотка. Горячее варево обожгло горло, прокатилось огненным шаром до самого желудка и вышибло из легких остатки ядовитого янтарского сквозняка. Наемник отер губы тыльной стороной ладони, накрыл ладонью серую папку на столе и пододвинул ее на середину круга:

— Хуже, Докер. Сильно хуже. Мы идем в Рыжий лес.

В подвале повисла такая тишина, что стало слышно, как в дальнем темном углу за вентиляционной трубой лениво капает конденсат.

Смитти замер с открытым ртом, нож в его пальцах дернулся и со стуком выпал на доски. Бранислав перестал перебирать четки, нахмурился, и его темные глаза под густыми бровями сделались колючими и недобрыми. Даже невозмутимый ван Дейк медленно убрал руку от подбородка и тяжело, со скрипом расправил богатырские плечи.

— Ты рехнулся, Пьер, — глухо, без тени привычной балканской напевности произнес Бранислав. — Или тебя Сахаров своим недобитым спиртом так приложил, что мозги набекрень встали? Рыжий лес? Туда даже должане целыми ротами соваться боятся! Там земля за тридцать лет не остыла, там рыжая хвоя фонит так, что яйца через час в штанах звенеть начинают! А на опушках сидит «Монолит» с тяжелыми пулеметами и снайперами на соснах. Какого черта нам там забывать?

— Мы идем не на опушки, — Шрам спокойно закурил, глядя на пляшущие языки огня в приоткрытой поддувальной дверце печи. — Мы идем в старые железорудные шахты. В гости к «Греху».